Ароматом тайны веет от словосочетания «портрет неизвестной неизвестного художника». Вглядываясь в фарфоро-светящиеся лица незнакомок и перебирая сюжеты «сокровищ русской литературы», хочется придумать героиням этих полотен биографии, в которых будут и любовная драма (Татьяна Ларина), и несчастливый брак (Катерина Кабанова), и трагическая смерть (Анна Каренина). Что-то с неизменным «роковым венцом» над очаровательной головкой. «Повинна» в нем не только литература, но и живопись: общеизвестно, что широкая улыбка, открывающая зубы портретируемого лица, не одну сотню лет считалась неприличным изображением, а потому невольно печалишься, видя на выставке «Женщина. Мода. Время» в экспозиции из более 50 картин всего одну смеющуюся героиню («Портрет Людмилы Куксиной» Александра Мурашко). И еще Николай Пимоненко изобразил свою жену Александру с еле сдерживаемой на сомкнутых губах улыбкой и радостным светом в глазах. Сразу чувствуется веселая и непосредственная натура.

В XIX веке камерный портрет стал едва ли не массовой художественной продукцией. Для семейных галерей писали парадные полотна, в которых кичливо выпячивали фамильные драгоценности. Так, на портрете Александра Кокуляра холеным пальчиком указывает на свою роскошную брошь Юлия Идзиковская, жена владельца «аптеки для души» — популярнейшей среди киевлян библиотеки (надо же, каким прибыльным было тогда это занятие). Ко дню рождения тетушки неплохо заказать ее портрет («Портрет неизвестной»), обязательно в пенно-кружевном чепце как отличительной вещи гардероба замужней дворянки (маменька Прони Прокоповны, помнится, не знала, как подступиться к этому предмету туалета). А женам живописцев и вовсе не требовалось повода, чтобы оказаться перед мольбертом. Только часто они выглядят на портретах не музами, а земными подругами — в домашнем темном платье, украшенном скромным кружевным воротником, в простых сережках-колечках (Павел Шлейфер. «Портрет жены художника»).

Итак, понятно: в любом портрете содержится своя мера типического. Об эпохе можно судить не только по революциям, но и по платьям, костюмам, обуви. И вместе с тем эфемерным рассуждениям о судьбе женщины экскурсы в мир моды помогают обрести твердую историческую почву. В этом и заключается идея этой выставки, на которой представлены женские портреты XIX — начала XX веков, а также предметы быта из коллекций нескольких украинских музеев.

«Неизвестная с медальоном» одета во «французское» платье — без корсета, с завышенной талией, рукавами в мягких складках. «Ее полупрозрачный наряд плотно охватывал стан и верно обрисовывал прелестные формы»... Этого вполне достаточно, чтобы «безделица» в стиле «ампир» не единожды удостаивалась императорского внимания. Наполеон Бонапарт поощрительно отзывался об этом фасоне, считая корсеты «убийцами человеческой расы» (женщины не хотят рожать, чтобы не испортить талию). Павел I после событий Французской революции издал указ, запрещающий одеваться по галльской моде (и одежда может быть «вольнодумной»). Во время Отечественной войны 1812 года дамы-патриотки обряжались в сарафаны с кокошниками, правда, после победы, несмотря на профранцузские настроения при дворе Александра I, отстояли право носить платья без корсетов. Хотя через несколько лет сами же от них отказались: такой покрой требовал стройной фигуры, а посему лишние килограммы привычно зашнуровывались в корсеты. Кринолины сменялись турнюрами, перчатки варьировали свою длину, из костюма «курсистки» (прямая строгая юбка, приталенный жакет и белая блузка) барышни впрыгивали в расшитые бисером муаровые платья, но живописцев вся эта кутерьма не дезориентировала. Акцентировалась талия, и погрудные портреты увеличились до изображений в полный рост. Стиль «модерн» принес увлечение щедро усыпанными перьями и цветами головными уборами, и Александр Мурашко пишет Веру Епанчину в огромной черной шляпке, похожей на расправившую крылья птицу и словно пытающейся защитить чем-то расстроенную женщину. Эта работа вызывает ассоциации с «Портретом княгини Орловой» Валентина Серова, героиня которого тоже изображена в черной шляпке с вуалью. Так вот, княгиня, передав серовскую картину в Русский музей, поставила условие: никогда не выставлять ее рядом с серовским же портретом обнаженной Иды Рубинштейн. Не означает ли этот каприз, что шляпка может «раздевать» героиню откровеннее, чем ее изображение ню?

Занятно было бы пройтись по залам музея ночью, когда прекрасные фемины бесшумно выскользнут из оков багетов, достанут из ящика стола клубки ниток, начнут перебирать содержимое своих ридикюлей... Впрочем, на открытии выставки женщины прошлых столетий все же ожили — в ретро-дефиле киевского модельера Виктории Гресь, использовавшей в представленной коллекции давно позабытые фасоны и взятые из бабушкиных сундуков старинные ткани и кружева. Эти наряды выглядели современно: пыль времени никак их не портила.