В зените шестидесятых по Крещатику едва ли не бежал, на ходу перелистывая книгу, молодой украинский большелобый поэт. В ту пору, может быть, лучший поэт Восточной Европы. А может быть, и не только Восточной. Он перелистывал русский лондонский перевод «Восстания масс» испанца Ортеги-и-Гасета. И делился восторгом со встречными друзьями и знакомыми.

Откровенно говоря, тогда меня удивил и огорчил его восторг. Зачем-де селянскому сыну то ортегианское высокомерие к «массе»? Ведь мы все «оттуда». Решительно все. Даже те, кто впоследствии обнародует свои голубокровные родословные.

Демократический разночинный океан захлестнул планету в XX веке. Госпожа Тэтчер, водительница британского консерватизма последнего помола, из семьи вовсе не лорда, а мелкого лавочника. Впрочем, едва ли не все европейские правые — такая же черная кость, как и левые. Среди последних более всех заметны социалист Миттеран и еврокоммунист Берлингуэр. Соответственно французский и итальянский аристократы по своему происхождению.

Мне всегда казалось, что знаменитая книга выдающегося испанского философа, при всей сложности (и просто запутанности) социальных адресов его высокомерия, одинаково разившего и левых и правых, — это, скорее всего, последнее слово легендарной испанской аристократической гордости. А то и просто — спеси.

После смерти тамошнего диктатора суровый мадридский старик-патриарх вычитывал внуку, опоздавшему к семейному обеду и оправдывавшемуся «хаосом в городе»: волнение черни — это вовсе не повод к тому, чтобы приходить не вовремя.

Наверное, та старинная спесивость и стала причиной исторического опоздания Испании, лишь в последнее десятилетие взявшей за него самый серьезный реванш.

Книга «Восстание масс» — интеллектуальный продукт старинной дворянско-пиренейской спеси.

Мой однокурсник, Володя Олефиров, родом из Донбасса («шахтарчук», как мы его называли). Из самой что ни на есть пролетарской глубинки.

...Володя входил в любой иностранный язык с той свободой, с какой входил бы в собственный дом. Если бы, конечно, таковой у него был. Выросший в коммуналке, он с необыкновенной проворностью и даже виртуозностью проникал в самые заповедные, самые «чужие» языковые лабиринты. Как он, студент-германист, говорил по-испански! По-итальянски, а также по-португальски и по-румынски. На новогреческом... И прочая и прочая. Не говоря уже об остальных обязательных языках своего киевского «Интуриста».

Как-то, в пору его короткой, но драматической безработицы, я привел суперполиглота в деканат университетского факультета иностранных языков. На суровый деловой вопрос «а какой язык вы могли бы у нас преподавать?» Володя, мучаясь от смущения, от подступающей депрессии, просительно-безнадежно махнул рукой — «да хоть какой-нибудь»... Деканат, понятно, взорвался хохотом.

Но я видел Владимира и во всем ослепительном блеске его лингвистического дара. «Володя, прочти-ка мне сцену Паоло и Франчески из «Божественной комедии». — «Нет, я тебе лучше прочту оттуда монолог Улисса...» Флорентийская, «сладчайшая из всех наречий», речь. При мне Владимир, общаясь с итальянскими туристами, виртуозно переходил с неаполитанского диалекта на римский. Он прогуливался по апеннинской лингвистической карте, как по Крещатику. Как, впрочем, и по всей остальной романской языковой системе.

Другие языки он тоже знал, но как-то не любил. «Нет той фонетической музыки». В одном московском ресторане заполыхал скандал вокруг румын, чем-то задевших Владимира. Вот он и сказал все по-румынски... Потом рассказывал уже в милиции. «Вы переводчик с испанского?» — «В общем, да...» — «Но ведь вы ругались по-румынски?» Провинившийся (угрюмо): «Я и по-японски могу». Впрочем, Володя при мне не столько ругался по-румынски, сколько читал ослепительной красоты стихи запоздавшего великого романтика Эминеску.

Для Олефирова чужих языков, в сущности, не было. Все лингвистические врата, двери, калитки распахивались перед ним. Включая любимую им латынь.

Владимир слышал миры, звучащие за теми языками...

Редкость в ту пору: он изъездил со своими тургруппами весь мир. «Замучили меня наши женщины в Сикстинской капелле. Говорят: «Володя! Веди-ка ты нас поскорее в бутики!» Другая советская дама из Свердловска, увидев витрины в ГДР, обезумела и немедленно отправилась в «народную полицию» — просить политического убежища... Бомжи, валяющиеся на пляжах Рио-де-Жанейро, в дивных нейлоновых рубахах. Олимпийский стадион в Мехико, приветствующий команду только что униженной Чехословакии и освистывающий советскую сборную. Кубинский команданте, дружески похлопывающий по плечу советского переводчика-виртуоза. Ночи в роскошных советских посольствах — на жестких стульях в холодных вестибюлях. «Переночевал? Ну и сматывайся поскорее к нашим футболистам в Мадрид». Испанский генералиссимус Франко на том матче, ответивший на вежливый поклон «советского человека» своей ослепительной улыбкой.

Он видел весь мир. Праздничные его фасады и тяжкий повсеместный труд. Венский старик, роющийся в объедках (тогда нам этот Володин рассказ показался, увы, «агитпроповским»).

...Осень 1985-го. «Все с новым генсеком изменится. Вот увидишь. Все». — «С этим-то андроповским выкормышем?! Да ты что? Откуда ты знаешь?» — «Был я месяц переводчиком его и его жены, когда они отдыхали на Адриатике в итальянском коммунистическом курортном кооперативе». — «Как же он все-таки думает?» Смеясь, отвечает: «В общем, как мы с тобой».

Словно во сне вижу на том же Крещатике... улыбающегося Володю. С ним некий сеньор. «Это директор франкистской газеты «Арриба». Бывший, впрочем. Теперь он ушел в оппозицию к генералиссимусу». — «А как же он все-таки думает?» — «Да теперь примерно, как мы с тобой».

Это 1975 год. Двадцатилетие со дня смерти автора «Восстания масс». Тот экс-редактор слушал лекции профессора метафизики Ортеги-и-Гасета. Вот так. На мгновение аристократизм без берегов вдруг дружески встретился с почти гениальным донбасским пролетарием.
Но только ли на мгновение?