Один из героев Уильяма Шекспира восклицает: «Все краски мира, кроме желтой!». Желтый цвет, тянущийся своими лепестками к солнцу, — любимый в палитре Тиберия. Она — как перрон в мастерской художника, просторной и чистой, как вокзал в маленьком европейском городе.

Я ловлю себя на мысли, что попал в далекую от профанического глаза обсерваторию, где ночь нежна переливами лилово-фиолетового, сквозь почти черное просачивается почти красное, а веер цветового спектра навевает прохладу альпийского высокогорья. Желтое, даже сверхжелтое полотно дышит энергией. Особенно светоносно «золото» фактуры рядом с другими полотнами, «работающими» на контраст или созвучие. Выстроенные, словно цоколь храма, цвета, картины «рифмуются» по законам содружества, переклички.

Слои краски, щедро уходящие в глубину холста, иногда яркое пятнышко, словно точка — цель на экране радара, — создают непривычное ощущение тайны. Тиберий ничего не изображает. Предмета нет. Есть цветодоминирующий объект. Попробуй, переведи на «понятный» язык строку Велимира Хлебникова «бобэоби — пелись губы...».

Условиям чистого эксперимента Сильваши верен и в том, что его полотна обходятся без рам. Края картинной плоскости буквально усеяны зазубринами, заусеницами краски. Объекты так и просятся к стыковке, к продолжению образного ряда. По сути, отдельно взятое полотно Тиберия — живописный пароль в бесконечность. Художник считает, что рама закрывает выход живописи, мешает потребности в переходе цвета из холста — в холст.

Сильваши годами пишет, переписывает и полотна в формате «кингсайз», и малютки, чуть не в размер почтовой открытки. Выход на квадратуру полотна (прямоугольника, овала, эллипса) диктуется интуитивно, здесь действует его величество случай. Художник охотно цитирует кинорежиссера Льва Кулешова: «Только случай является признаком целостности».

Пожалуй, от случая к случаю, Сильваши идет к системе. По-прежнему руководствуясь интуицией: «Я делаю, что хочу и как хочу». Наверняка нонфигуративисты Запада, имеющие возможность самореализовываться в специфических условиях капитализма, могли бы сказать то же самое. Но это вряд ли придет им в голову, ибо это для них ясно и так.

Тиберий действительно достиг творческой свободы, как он ее понимает. Зарубежных коллег ценит, но видит преимущество круга «Живописного заповедника»: «Западные нефигуративисты попроще, попримитивнее, да и энергетика у них послабее. Мы предпочитаем чистый эксперимент».

Как не вспомнить, что появление «Живописного заповедника» совпало со временем исторической ломки, кризиса, надежд, поисков новых решений в обществе и культуре. Рубеж 1980 — 90-х годов. Границы понятий о том, что такое хорошо и что такое плохо, размыты. Постмодернисты, стремясь к эпатажности, просто игнорировали в то время качество живописи. Брали другим: то сверхпримитивной, то афористической идеей, согласно тогдашней моде, с креном в абсурд. И тоже было заметным знамением своего времени!

Сильваши и его заповедная братия уютнее чувствовали себя в компании с Вермеером и Веласкесом; беспредметный мир, пластические тенденции Тиберия и К° требовали сопричастности к классике, культуре цвета и формы. Их путь — бегом из Голливуда в «Сад Божественных пiсень». Святая архаика Вермеера Дельфского целебна для души живописца, как капли датского короля. Как гамлетовское «хроно-астрономическое» открытие того, что связь времен распалась. Звезды-люди живут после смерти. На картине Вермеера «В мастерской живописца» художник, сидя спиной к зрителю, пишет женский портрет. Да, перед нами ритуал ловли мельчайших частиц цвета. Тиберий, по сути, увлечен тем же. Однажды он признался, что не было бы в Киеве «Портрета инфанты Маргариты» Веласкеса, его творческий путь сложился бы совершенно иначе.

Я вижу в этом не анекдотическую деталь биографии художника, а утверждение права выбора: кому Макдональдс, кому — Маккартины, кому беляши в подземном переходы, а кому — рыцарский пир.

Колорит «Инфанты» построен на созвучии теплых красок, немыслимом богатстве нюансов — и темного атласа, и золотой ленты. Тиберий умеет слушать музыку для глаз. Умеет не столько учить, сколько учиться. Поиск смысла живописи для него — ни сны, ни явь — ритуал. Заповедная зона его творчества перешагнула в космос вертикалей и горизонталей.

В ограде живописных объектов Тиберия чувствуешь себя, как в колыбели или коконе. Безнадежная безмятежность его полотен — невесомые гири на чаше, противостоящей тревоге и хаосу «бубна буден».

Тишина тишину стережет.

Интуиция — интуицию.

Цветоносная материя холста становится материей живописи.

Что же дальше?