Музыка для балета «Особенности единения» — ларго фортепианного концерта № 5 Иоганна Себастьяна Баха — выбрана хореографом Анжеленом Прельжокажем с той же снайперской точностью, что и симфония Густава Малера, звучащая в фильме Висконти «Смерть в Венеции». Обе истории — об одиночестве вдвоем. Погруженная в кромешную тьму сцена пустынна, как ночной пляж, и одновременно миниатюрна, словно комната Джованни...

Исполнителей двое. Декорация — кресло и стул. И еще: два тусклых мигающих светильника. Тени артистов — участников безмолвного диалога, словно летучие мыши в глухом переулке, мечутся и замирают, взлетают к колосникам или распластываются по сцене.

Прельжокаж сочинил пластическую притчу о преодолении имманентного одиночества. И о хрупкости гармонии, в чем, по-видимому, и состоит суть и особенность единения, включая немалый спектр синонимов — от союза до соития. Сам хореограф сравнил своих героев с клептоманами, которые роются в карманах своей совести, «чтобы найти нечто, что бы их объединило, что избавит от одиночества, подарит им обоюдное осознание».

Чистейшая меланхолия музыки Баха «прострелена» страстными аккордами нежности и страдания. Они — как стрелы святого Себастьяна. Чистейшая лирика движений-кружений по своим сопричастным орбитам — в танцах Героя и его Тени, меняющихся ролями.

Иногда они срываются на «крик» — и за трепетным прикосновением следует затрещина, одна, другая... Жажда взаимопонимания буквально струится в танце, ранит персонажей остриями невидимых стрел. Кто-то готов забросать их камнями, как евангельскую блудницу. Отсюда причудливые движения и поддержки.

Вдруг куда-то проваливается земное тяготение, и лежащий на полу юноша, подобно вертолету, вертикально взмывает на руки к своему двойнику. Они оба, как братья Земгано, выделывают небезопасные гимнастические трюки вокруг сонного, равнодушного кресла; принимают его очертания, прячутся в нем друг от друга и друг в друге — от одиночества...

Джованни-первый охотится за Джованни-вторым. Диалог разлетается на мелкие осколки. То один из них становится на полупальцы, как бы стремясь взлететь, то другой неожиданно делает тур, «заземляя» свою пластическую тему. Одиночество вдвоем рождает любовь-ненависть, и если есть хоть что-то, объединяющее «близнецов», — то это боль, инстинкт, которые и подсказывают полунемые звуки в их пластических признаниях.

Иногда стрелы яркого света падают с высоты, и тела танцовщиков на мгновение обретают жреческое величие и таинственность. Вот-вот они замрут, как Орфей, превратятся в соляные столбы — выжимки бессонниц.

Гаснут чистые звуки Иоганна Себастьяна. Замирают чистые стрелы Святого Себастьяна. В комнате Анжелена-Джованни остаются двое. Вернее — один.

Унаследованный ужас ритуальной хмельной жестокости продиктовал Прельжокажу образность его версии «Весны священной» на музыку Игоря Стравинского. Механизмы тел исполнителей подчинены здесь обездушенному ритму страстей, затмивших чувства.

Сцена «рассечена» полудюжиной подвижных зеленых пригорков, создающих в финале нечто вроде воронки, становящейся для обнаженной изгнанницы лобным местом как бы на фоне стен комнаты Джованни.

Идея хореографа, однако, способна и озадачить. Прельжокаж придал своим относительно девственным героям черты легкого сумасбродства и здорового сексуального инстинкта, разрастающегося буквально у нас на глазах. О первобытном, стадном, об умыкании красавиц (не этот ли ритуал на Волыни подсказал тему Стравинскому?) в балете нет и намека. На «могильных» холмиках сидят тинейджеры, одетые в пестрые рубашенки и унифицированные черные брюки прет-а-порте. Появившиеся девицы, облаченные в первобытный секонд-хэнд снимают, как заводные, свои трусики. Молодняк разбивается по парам, интимные предметы женского туалета становятся «трофеями» полововызревающих фетишистов. Занятно, но не более.

На сцене воцаряется унылая симметрия, механическая динамика. Безымянные герои «Весны» изображают страсти, но — неубедительно. Нет здесь ни Дафниса и Хлои, ни Тома-самозванца, ни Тристана с Изольдой... Все — и все — обезличено.

Пары без аппетита едят друг друга любовным поедом. При этом древнеславянские плейбои почти раздевают своих горемычных избранниц, но сами остаются в черном — от пупа и до пят. Наконец черед полностью обнажиться наступает девушке, исторгнутой первобытным обществом. Ее танец-метание вдоль колоннады внезапно окаменевших соплеменников и на «лягушачьем острове» в центре сцене — мини-хит балета.

Но нас голыми руками (и прочим!) уже не возьмешь. К тому же торжество наготы — уже другая тема. Почему «Весна», почему «священная»? В финале балета ребята замерли, как облако в штанах. В карманах — женские трусики. Финита...