Старый Иван Гончаров усаживается в кресло. Это очень удобное кресло, в нем можно просидеть много часов, забыв о своем существовании. Одинокое и болезненное существование в трехкомнатной квартире, из которой постепенно улетучиваются краски, голоса и лица, вполне достойно забвения. Может, дряхлый слуга нагреет ему чайник вина, который остынет и станет скучным прежде, чем хозяин покинет свой вечный овраг с разрушенной беседкой и снова вернется к обрыву памяти, к действительности печального письменного стола? Этот стол тоже стал каким-то другим, остывшим, бесполезным. Что может произойти в ближайшие дни? Ну, разве что вездесущие агенты Тургенева непостижимым образом проникнут в дом, чтобы порыться в черновиках Ивана Александровича и немедленно телеграфировать плагиатору и пожирателю чужой славы Ивану Сергеевичу о бесценных находках. Им невозможно помешать, поэтому лучше уж снова в овраг. Что там Вера? И Волохов все еще здесь? Вот и вечер. Еще один шаг к Александро-Невской лавре, к последнему обрыву.

У Ивана Гончарова была дурная наследственность: многие его родственники кончали жизнь в сумасшедшем доме. Может, именно поэтому писатель прожил слишком правильно, ровно, основательно.

Иннокентий Анненский писал о нем: «На общественной и литературной репутации Гончарова нет не только пятен, с ней даже не связано ни одного вопросительного знака». Таких писателей очень легко забывать.

Кто? Гончаров? А, это тот, который «Обломова» написал? Ну да, классик.

Такой вот любопытный классик, о котором нечего вспомнить. Ни дуэлей, ни ссылок, ни мотовства, ни пьянства, никаких срывов, ясных полян, игорных заведений, извращений, прелюбодеяний. Ничего особенного, ничего интересного. Обычный «великий писатель», оказавший влияние на...

Впрочем, нет, об этом после. Когда-нибудь. Меня же более интересует его необычная, исключительная серость.

Создатель нравственно безупречной литературы, писатель по призванию, Гончаров хоть и беспокоился о своем содержании, но даже не пытался жить исключительно литературным трудом. Многие считали его медлительность проявлением личной «обломовщины». Мол, другие-то классики и прожили гораздо меньше, а написали несравненно больше.

Гончаров ощущал себя последователем, хранителем традиций Пушкина и Гоголя. Старание, точность в мелочах, стремление достичь совершенства в масштабах фразы, мощная инъекция поэтики — все эти качества в той или иной степени безлики, как и личный опыт Гончарова. Он, по долгу службы, был знатоком бюрократического и коммерческого Петербурга и спасался от его мерзости в литературных кружках, попадая под сильнейшее влияние совершенно разных людей. Писал стихи, очерки, повести и рассказы, но до 35 лет не осмеливался их публиковать, считая свои труды не достойными внимания взыскательных читателей. Его нерешительность и постоянные сомнения только усилились после первого крупного успеха: «Я с ужасным волнением передал Белинскому на суд «Обыкновенную историю», не зная сам, что о ней думать». Оглушительный успех «Обломова» должен был успокоить Гончарова, но тем не менее даже в письмах признанного мастера сквозят все те же вопросы: «Хорошо ли? Плохо ли?». Более того, писатель никому не давал права переводить свои произведения на иностранные языки, стыдясь их «слабости».

Это не единственная странность личности, чья склонность к поэтизации быта соседствовала с черствостью и нечувствительностью к прекрасному. Во время кругосветного путешествия на русском военном корабле, скрупулезно отраженном в двух томах очерков «Фрегат «Паллада», Гончаров шокировал спутников своим методом познания культуры и быта разных стран и народов: «Чем смотреть сфинксы и обелиски, мне лучше нравится простоять целый час на перекрестке и смотреть, как встретятся два англичанина, сначала попробуют оторвать друг у друга руку, потом осведомятся взаимно о здоровье и пожелают один другому всякого благополучия; с любопытством смотрю, как столкнутся две кухарки с корзинками на плечах, как несется нескончаемая двойная, тройная цепь экипажей, подобно реке, как из нее с неподражаемою ловкостью вывернется один экипаж и сольется с другою нитью, или как вся эта цепь мгновенно онемеет, лишь только полисмен с тротуара поднимет руку. В тавернах, в театрах — везде пристально смотрю, как и что делают, как веселятся, едят, пьют». Однажды матросы попытались вытянуть Гончарова на палубу во время бури, чтобы «поэтическая натура» оценила всю красоту необузданной стихии. Писатель лишь поежился, проворчал что-то о «беспорядке» и, негодуя, удалился в каюту, чтобы сменить промокшее платье.

В глазах «демократов» несмываемым пятном на репутации Гончарова была его служба в должности цензора. Он не принял роман Чернышевского «Что делать?», а также творения Писарева в «Русском слове», в которых справедливо усматривал отрицание религии, «жалкие и несостоятельные доктрины социализма и коммунизма». Именно общественная позиция Гончарова вызвала жуткий вал «прогрессивной» критики, обрушившейся на него после публикации в 1869 году романа «Обрыв». «Этот роман — была моя жизнь. Я вложил в него часть самого себя, близких мне лиц, родину, Волгу, родные места, всю, можно сказать, свою и близкую мне жизнь. Пересказывая этот роман Тургеневу, я заметил, что, кончив «Обломова» и этот роман, я кончу все, что мне на роду написано, и больше ничего писать не буду».

Гончаров посвятил сочинению «Обрыва» двадцать лет. Все это время писатель, словно неистовый режиссер, носился среди своих персонажей, решая сугубо композиционные проблемы: кого сдвинуть в тень, а кого вывести на передний план, кого «осветить» безжалостно ярко, а кого «пощадить», скрыть за пеленой неопределенности. Именно поэтому писатель трижды менял название романа. Сперва в центре повествования вырисовывалась фигура Райского, неприкаянного художника: «Что такое Райский? Да все Обломов, то есть прямой, ближайший его сын, герой эпохи Пробуждения... Это проснувшийся Обломов: сильный новый свет блеснул ему в глаза. Но он еще потягивается, озираясь вокруг и оглядываясь на свою обломовскую колыбель». Позже Гончаров увлекся вступающими в конфликт с закостенелой моралью типами русских женщин. Но даже «падение» Веры и Бабушки не вызвало такого резкого неприятия «демократической» критики, как образ Марка Волохова, «кандидата в демагоги», в котором многие усмотрели грубое отрицание «новой правды», проповедуемой молодым поколением будущих революционеров.

Гончаров не решился вступить в открытую полемику, оправдываясь «в стол». Он утверждал, что «новая жизнь, новые люди не вылупились еще из яйца», а потому нет смысла отождествлять их с Волоховым, нигилистом-одиночкой, одним из немногих «нетипичных» персонажей «Обрыва». Именно поэтому он не воспринимал всерьез своих литературных последователей, которые «пишут мелочи, пустяки или придираются к старикам», очень сдержанно оценив первые опыты Достоевского и Толстого.

Его одиночество достигает апогея в «Необыкновенной истории» — очень жестких, едких, критических заметках, в которых Гончаров изливает на бумагу все свои тайные подозрения. Он пытается самостоятельно подвести итог творчества, разрешить все споры и сомнения, но лишь порождает чужие обиды, вносит противоречивые комментарии, а порой проваливается в параноидальное беспокойство.

Я не вижу причин, по которым современный читатель мог бы увлечься Гончаровым. Слишком много Кундеры вокруг, слишком много времени прошло с тех пор, когда «падение» было понятием исключительно нравственным, а романы создавались десятилетиями. Слишком странные люди собирались когда-то на краю обрыва. Да и невозможен сегодня писатель масштаба Гончарова, разве что в роли экспоната, последнего из динозавров, о которых мы точно знаем только одно: они вымерли.