Подавляющее большинство из 16 фильмов, представленных в программе фестиваля европейского кино, показывают вожделенное нашей публикой «забугорье» без всякого глянца. Это Европа, страдающая перверзиями и фобиями; Европа жестоких плановых затоплений и непредусмотренных, но не менее жестоких землетрясений, не говоря уже о кознях коза ностры, сострясающих улицы Палермо в «Первых лучах солнца», вот только доблестного комиссара Катаньи вы здесь днем с огнем не сыщите: не тот жанр. Короче, перед нами территория абсолютной ненадежности; каверзы подстерегают здесь везде и ежеминутно. «Всюду насилие. Пожарные льют на тебя воду из брандспойтов, суют лестницу в твое окно», — бормочет растрепанный персонаж австрийского фильма «Приди, сладкая смерть». Заметьте, речь пока идет о бытовом инциденте — не о преступлении; вскоре, впрочем, последует и оно, да такое, что даже ваше сердце, закаленное «Магнолией-ТВ», содрогнется: ведь в основе сюжета — злодейства санитаров «скорой помощи», целенаправленно умертвляющих венских стариков и старушек, предварительно принудив их переписать завещание в свою пользу.

Словом, персонажи — под стать фабуле, не обязательно криминальной, но почти всегда — взрывоопасной. Детали порой шокируют поболее целого. Вот некий, не совсем законопослушный, гражданин запросто хлещет с горла средство для мойки посуды («Невезучая любовь», Финляндия); вот другой, коммивояжер, торгующий протезами, подозревается в похищении детей в целях трансплантации их почек («Снежное путешествие», Франция); вот третий, вполне приличный с виду, преуспевающий художник, строит свою карьеру на фиксации ДТП и всяческих иных катаклизмов («Неистовая страсть», Нидерланды).

Понятно, что подобная обстановочка мало благоприятствует душевному и телесному здоровью. Из болезней чаще всего упоминается энурез, которым страдают юные герои «Crazy» и «Снегового путешествия». (Прибавим к ним карбинера Филиппа из вышедшего на днях в прокат тыкверовского «Рая».) Симптомы аутизма наблюдаются у инвалида Сарона («Первые лучи рассвета», Италия) и великовозрастного сироты Гарри («Manneken Pis», Бельгия); агорафобией страдает герой «Влюбленного Тома» (Бельгия); комплекс неполноценности одолевает привлекательную женщину, которую «мужчины бросали уже 16 раз» («Завтра», Италия.).

И все же, кажется, на фестивале нам был представлен не дичающий Запад, не его «пятна» и «задворки», а Европа, которая может позволить себе все что угодно. Именно потому, что она состоянии с этим «чем угодно» совладать. В голливудских лентах класса «Б» часто звучит глупейшая фраза «все находится под контролем», произносимая шерифом или сенатором как раз в момент наибольшего кавардака, что придает заморскому кинолексикону нечаянно-комический оттенок. В Европе «ничего такого» не говорят, но ситуацию контролируют четко, по крайней мере, в кино. Маргинала здесь согласны оставить в состоянии уважительного покоя, в зоне комфортабельного — и нерепрессивного — гетто (пригород, интернат, частное владение). И даже не докучать ему нравоучениями, если только образумившийся асоциал сам не попросится под опеку церкви, как раскаившийся бандит Али из «Невезучей любви».

Примечательна в этом смысле полуфутурологическая лента «Влюбленный Тома», в которой опекающая героя-агорофоба страховая компания предоставляет своему клиенту не только все мыслимые уровни бытового, но и психологического комфорта. Для удовлетворения интимных нужд он, скажем, волен выбирать между «виртуальными совокуплениями», клубом знакомств «Верные сердца» и благотворительной проституцией. Проблемы возникают, когда молодой человек начинает путать производственные функции различных служб, словно безымянный герой «Записок из подполья» Достоевского или студент Леонида Андреева (поведение Тома и впрямь «чисто русское»: попользоваться девахой, да еще и требовать, чтобы она ему душу вывернула наизнанку). Важно, впрочем, не это, а заключительный, чуть демонстративный жест героя: презрев свой недуг, он покидает пределы постылого жилища, напичканного кибертехникой. Жест — постскриптум, столь же и условный, сколь и не случайный. Ведь большинство европейских фильмов — не так о болезнях и язвах, как об их преодолении. «Невезучая любовь» только поначалу напоминает шукшинскую «Калину красную»; на самом деле, финскому зеку Али куда легче «завязать с преступным прошлым», чем его русскому коллеге. Испанские «Стертые следы» не у одного меня вызвали ассоциации с распутинско-шепитьковской «Матерой» (под воду уходит древнее село, ломаются судьбы десятков людей). Вот только чего нет — и не может быть — в российской глубинке, так это «сладкой парочки», строптивой красотки Розы и чудака-скульптора, которые поселяются на соседней горе и будут себе жить-поживать счастливой жизнью влюбленных. И в «Снежном путешествии» эксцесс вызревает, как абсцесс, ночные грезы мальчика по-кортасаровски материализуются кошмаром наяву. Но не случись этого, кто знает, не было бы хуже. Возвращение Никола к сумрачным пенатам — жестокий, но необходимый этап возрастной инициации. А в «Настоящей жизни» (Великобритания) рутина повседневности взрывается абсурдной истерикой, перечеркивающей перспективу хорошего денежного куша: бутафор телешоу вдребезги расколачивает муляж гигантской длани, из которой ему уже ничего «не прольется», да и черт с ней.

Вот в этом месте, как по мне, и проходит демаркационная линия западного и украинского кинематографа, слишком озабоченного воссозданием биографий бесчисленных гетманов, но практически никак не озабоченного судьбами своих сограждан, многие из которых не менее презентабельны, чем европейские недотыкомки. Имеет ли у нас шанс появиться на художественном экране мальчик-энурезник, не удостоившись тут же глумливых комментариев? (Несколько лет назад телевидение показало инвалида, жалующегося, что его многие годы потчуют одной лапшой, «а менi хоча б яєчко», после чего диктор назвал его «существом, в котором так мало осталось человеческого».) Маргиналом быть у нас позорно и зазорно. А «поднять руку» на «руку, которая тебя кормит», и вовсе немыслимо.