Где была в тот московский воскресный вечер тень Пушкина? Сцена бунта в «Борисе Годунове». Мужик на амвоне: «Народ! Народ! В кремлевские палаты ступай вязать Борисова щенка!» Следует ремарка: «Народ несется толпою».

...Люди неслись мимо меня по Тверской. Неслись, совершенно потеряв какое-либо сходство с обычной городской толпой. Со скоростью смерти городское пространство между Манежной и Центральным телеграфом захватил русский бунт. Бессмысленный и беспощадный. Не было времени вспомнить родословную этой бессмыслицы. А между тем она хотя бы отчасти объясняет ту беспощадность.

...Ровно десять лет назад на Манежной полыхал всеми возможными политическими колерами митинг «оппозиции». Проклинавший «Бориса», а также союзных ему американцев, евреев, украинцев... Кавказцы еще только-только «входили в обойму». Толпа то безостановочно вопила «Со-вет-ский Союз!!!», то размахивала российским триколором. Портреты Ленина рядом с Николаем II. Отряд коммунистов-«спартаковцев» во главе с немцем-эмигрантом из рухнувшей ГДР расположился возле группы, называвшей себя «Черной сотней». Сотню возглавлял настоящий еврей, литератор, сын куда более известного писателя, автора знаменитейшего приключенческого романа. Вот уж подлинно — наследник из Калькутты. Не менее знаменитый киноактер, сыгравший когда-то обаятельнейшего чекиста-контрразведчика, выступал в своеобразном ораторском дуэте с аскетического вида монахом, державшим в руках икону «в честь 23 февраля». То есть праздника Красной Армии, восходящего ко Льву Троцкому. «Общество памяти И. В. Сталина» бросило свой якорь рядом с пропагандистской палаткой собственно «Памяти».

Совсем в стороне остановился грузовичок, обвешанный разноцветными флагами ЛДПР, среди которых потешно металась фигура партийного вождя. Тогда еще совсем не заматеревшего. «Пойдем поглядим на Жириновского», — сказал рядом со мной какой-то подросток товарищу. Любопытствуя, они совершали что-то вроде неспешной экскурсии по всем политическим кругам площади.

А из репродукторов доносились то густой зюгановский бас, то извинительное невзоровское «я совершенно аполитичен, но пришел сюда, оттого что не мог не прийти: ведь мое правительство, арестованное узурпаторами, сейчас томится в «Матросской тишине», то заявления комсомольцев самых разных «конфессий», то призывы самих конфессий.

Словом, неслыханное идеологическо-мировоззренческое изобилие мощно нависало над площадью. Прослеживалось какое-то загадочное ее единство в разноверии.

...И вдруг, спустя десятилетие, русское идеологическое богатство исчезло. Испарилось. Провалилось в какое-то тридевятое царство — по ту сторону истории. Остались только на Манежной гигантские мониторы национально-футбольного унижения. Ничего нет. Ни флагов, ни речей. Никакой надежды.

Остается (вдруг ставший чужим) блестящий всеми спектрами евроремонта гигантский город. Столица государства, несколько дней перед тем снисходительно признанного западным содружеством — «страной с рыночной экономикой». И никуда не делся еще яростный темперамент, веками копившийся в этой приокской низменности. Толпа неслась по Тверской. Медный бунт бежал вслед за бунтом соляным. За ним стрелецкий бунт. Затем чумной — уже екатерининских реформ. И наконец — красногвардейский мятеж. Последний и решительный. Последний оттого, что далее, в мире, закованном в полицейско-лубянские латы, восстаний уже быть не могло.

Но страшные мартовские похороны 1953-го — медленное и грозное освобождение ранее укрощенного дракона.

И вот в то воскресенье он впервые ударил своим хвостом. На Манежной—Тверской. Покамест только там...

Итак, где была в вечер «футбольного бунта» тень автора «Бориса Годунова», неизвестно. Но ведь все могли видеть, что незадолго до того мелькало на московских телеэкранах. Светящийся от сытости и самодовольства известный артист-комик старательно излагал брачные коллизии другого известного актера. Телеведущий (сын того комика) устроил на экране парад самых элегантных московских собачек и их еще более очаровательных хозяек. Актер, некогда убедительно сыгравший Ленина во мхатовско-шекспировском спектакле, долго интервьюировал актера, столь же виртуозно исполнившего роль Остапа Бендера. Молодой отец российской «рыночной экономики» (и он же внук писателя, певца мира, ту экономику некогда уничтожившего) блестяще доказывал своему телесобеседнику всю очевидность победы российского капитализма.

А через час-полтора весь этот электронный мусор вытеснили чудовищные телекартинки, заполненные яростным людским, но совершенно обесчеловеченным потоком. Пылающие и опрокинутые автомобили.

Лежащие на мостовой полумертвые люди. И беспощадная охота на операторов и журналистов. Патриотическая истерика бунтовщиков, закутанных во флаги, словно в саван. И ужасающая мысль о том, что же происходит в мальстреме той толпы с очутившимися там людьми.

С чего начинался «некалендарный двадцатый век» в России? По словам той же Ахматовой: «И кто-то «Цусима» сказал в телефон...» Двадцать первый век начинается с жестокой исторической пародии, с ничтожной, «футбольной», но все же Цусимы. Что ж. Русская история от Калиты и Бориса Годунова до нового Бориса и его наследника — это, среди прочего, нескончаемый «матч» со всем остальным миром. Меньшинству — призы и привилегированные места. Большинству, в тесноте и обиде, — дозволено единственно сопереживание тем мировым победам... 1905 год — производная не столько от кризиса базиса и надстройки, сколько от того поражения.

Где же выход с «национального стадиона»? Ведь, глядя на вечереющую Тверскую, легко себе представить — а что же было бы, если б Россия победила в том матче? Старинный инстинкт московского бунта явственно толкал людей с Манежной площади на Красную. Так что обыграй россияне японцев — толпа, может быть, стократно увеличенная, попыталась бы захватить Кремль. «Народ! Народ! В кремлевские палаты...»

Странные, очень странные сны видели большие поэты XX «футбольного века» (выражение великого английского историка Тойнби): на футбольном поле бутсы игроков бьют не по мячу, а по человеческой голове.