Устойчивым пунктом обвинения против представителей альтернативного искусства всегда была упорно приписываемая им неспособность к просто живописи. На эти упреки современные художники не уставали огрызаться: «Да я никогда не переставал ею заниматься». Даже если автор страдал аллергией к лакам и растворителям (случай не вымышленный). Словом, видео-арт — хорошо, боди-арт — хорошо, а картина — лучше!

Тем не менее признаем: на протяжении последнего десятилетия произведению в рамке и на холсте (картоне, дереве, металле, фанере, пластике, прессованной плите, шелке) постепенно отказывалось в «праве на истину». После краткого периода эйфории картины в конце 80-х — начале 90-х на передний фланг contemporary art’a вышли совсем иные жанры. «Просто живопись», конечно, не исчезла из творческого обихода совсем, но неизбежно отодвинулась в сень досуга. Тогдашнее статус-кво было освидетельствовано в 1993 году программной статьей критика Александра Соловьева «На путях раскартинивания».

За минувшие с того времени годы успело случиться что-то непоправимое, отразившееся на фактуре, силе мазка, цвете, да и просто занимательности, к коей всегда были охочи художники «новой волны». Так современное мороженое, вытащенное из холодильника, быстро тает, оползает, становится дряблым и хлипким, но уже не пригодным к процессу обратного замораживания. Аналогия с автором — рискованная, ибо, во-первых, пищевой продукт можно просто вовремя употребить, во-вторых, сегодняшние сорта ice-cream делаются на основе порошкового молока, а не натуральных продуктов, в то время как физико-химическая природа художников как человеческих особей осталась вроде бы неизменной (психической субстанции касаться не будем, это — «дело тонкое»).

Все так, но на картинах, составивших выставку «Возлюби свой симптом», — «бесплодная грусть хаоса, скорбная недостоверность», если воспользоваться слог(ан)ом Мориса Бланшо. Эпатаж сменился энтропией, жизненная сила застыла, как желе. Неокитч отдает реанимацией «былого» (Виноградов, Дубасарский), стеб не кажется забавным (Чичкан). Есть смысл говорить не о парафразах или реминисценциях классических произведений, а об их интонационном клонировании («Смерть Марата» Иржи Сурувки апеллирует к одноименной картине Мунка). Снова зайцы-кролики, совокупления и испражнения — причем у разных авторов, но без особого запала. Скука, скука. Публика по-прежнему талдычит о «порнографии», относя к последней все, чуть более откровенное по сравнению с «ах, любовью» из мексиканского сериала. Как ни странно, на этот раз она права. Зритель, рискнувший посмотреть порнокартинки в залах галереи ЦСИ, меня поймет. Дело не в пресловутой «срамоте», а в ее искусственной вымученности. Да и чего иного ждать от авторов, предпочитающих «живым персонажам» — ряженых грызунов, Барби и Микки-Мауса или просто компьютерных куклят?

Дело, повторю, не в том, что это «дурно», а в том, что если все же в привычной для себя технологии видео художники еще как-то демонстрируют пусть ленивую, но прыть, то, обращаясь к холсту, теряют какую бы то ни было органику. Картина разоблачает их склонность к самотиражированию и неимоверную скуку. Двухмерное пространство живописи противится полной и безоговорочной дегуманизации, которая прививается ей, судя по датам представленных произведений, с 1996 года, а вообще-то намного раньше. И все же слухи о «смерти картины» (некогда то же самое говаривали о романе) преувеличены. И выставка в галерее ЦСИ содержит вполне обнадеживающие подтверждения этому, хотя бы в своем «южном разделе» — в работах одесситов Владимира Кожухаря (насколько мне известно, никогда не изменявшего живописи) и Игоря Гусева, реанимировавшего мещанский сентиментализм в своих, конечно, тоже несколько нарочитых, но все же ласковых «Настеньке», «Машеньке» и «Люсеньке».