Я стою на Яновиц-брюкке. Стою возле станции надземки и смотрю через реку на два больших корабля: справа — Китайское посольство, слева — Яновиц-бизнес-центр. Перед ними плещется река Шпрее, они отражаются в ее водах. И становятся кораблями, кораблями историческими. Китайское посольство — броненосцем «Потемкиным», а бизнес-центр — «Титаником». Ассоциации сугубо личные, хотя я предвижу, что посольство останется для меня броненосцем «Потемкиным» навсегда. Это потому, что ассоциация слишком внешняя, можно сказать, архитектурная. Хотя обороняться «броненосцу» приходится постоянно. Сначала шла «война» с женским спортивным клубом, который находился в здании еще до того, как его приобрело посольство. Эта война закончилась в суде и была китайцами проиграна. Пришлось потом еще и доплачивать немецким любительницам спорта, чтобы они перестали смущать сотрудников посольства своими атлетическими формами, регулярно проходя на тренировки через холл посольства. Когда война со спортсменками, наконец, закончилась, перед зданием стали регулярно появляться группы протеста — то тибетские монахи, то члены движения Фалунгун. Их и сейчас можно встретить, но эта война — тихая. Китайское посольство этих демонстрантов не боится. Их можно просто не замечать.

А вот Янновиц-бизнес-центр я легко мог бы превратить в своем воображении в какой-нибудь другой белоснежный лайнер с более оптимистичным названием и счастливой судьбой. Правда, никто не помнит кораблей, не потерпевших катастроф. Но безвестная счастливая жизнь лучше яркой и запоминающейся гибели. Так что я в любом случае желаю Янновиц-центру только добра и процветания. Это сейчас он стоит полупустой в ожидании фирм и магазинов, готовых занять его офисы и помещения и заполнить их жизнью и деятельностью. Когда-нибудь это случится! Я в этом более, чем уверен. Тем более, что в его цокольном этаже уже открылось несколько магазинчиков, в том числе и китайский гастроном с многообещающим названием «Азиатский рай».

Перейдя мост и насмотревшись на оба корабля вблизи, я и зашел в этот «Азиатский рай». И оказался единственным покупателем в пустом магазине. Симпатичный продавец явно африканского происхождения встретил меня улыбкой. Уйти с пустыми руками было бы просто невежливо, и я купил упаковку засахаренных корней имбиря. Отдал за нее 2 евро и 29 евроцентов и отправился дальше по Брюккенштрассе.

На правом углу Брюккенштрассе и Рунгештрассе — кабачок. Слева от входа — пластмассовое корытце с надписью «Вода для собак!». Восклицательный знак адресован явно людям, возможно, для тех последних посетителей заведения, которым здесь уже не наливали. Хотя кабачок заслуживает отдельного внимания, ему уже 103 года и его богатый, эклектичный интерьер, перенасыщенный старыми фотографиями и эмалированными рекламными табличками, выдающими тайные и явные желания обитателей Берлина с 30-х по 60-е годы, с 1990-го практически не менялся. Мощные отопительные камины делят это небольшое пространство на удобные и уютные каюты. Кухня — отличная, притом немецкая, что на этом отрезке пути «с Востока на Запад» — редкость. Лысый хозяин строго следит за порядком и за своей помощницей, которая чуть что оглядывается на него. Я спрашиваю ее: «Можно ли здесь фотографировать?» Она: «Спросите у хозяина!». Хозяин несколько мгновений раздумывает. Говорит: «Посетителей — нельзя». Тогда я заказываю кофе и «Мартель» и прошу его сфотографировать меня. Это разрешено, и теперь у меня есть хороший портрет в этом интерьере. Жалко только, что интерьера на фотографии мало, а меня — много. Но это он не специально.

— А давно у вас «вода для собак» появилась? — спрашиваю я хозяина.

— Сразу после падения стены, — отвечает он довольно приветливо.

— И что, приходят сюда собаки?

— Конечно! Я их всех знаю! Из Крейцберга прибегают!

«Странно, — думаю я. — Почему из Крейцберга? Хотя, что-то в этом есть: западноберлинские беспризорные собаки бегают пить воду за пару километров в бывший Восточный Берлин».

— Интересно, а куда бегают пить воду восточноберлинские собаки?

На этот вопрос хозяин пожал плечами. Ответа он не знал.

Хозяин отошел к дверям проводить парочку посетителей, а я достал китайский засахаренный имбирь и попробовал закусить им «Мартель». Имбирь тотчас «забил» и вкус коньяка, и вкус кофе. Опыт, можно сказать, не удался.

Разъединить сиамских братьев-близнецов — задача непростая. Особенно так, чтобы оба остались живы. Из Берлина же после войны, наоборот, попытались сделать два города-близнеца. Хотели просто разрезать город на две части, и чтобы они отдельно друг от друга существовали. Не получилось. Все, что питает жизнь города под землей, практически оставалось общим. Канализацию начали разделять на восточную и западную в 50-е годы, но делали это неохотно, словно резали по живому. Сначала перекрывали большие трубы и выводные каналы крепкими железными решетками, чтобы никакой восточно-берлинский водолаз не смог по ним на Запад просочиться. Систему питьевой воды разделили быстрее — в 1949 году. Вода для питья и до войны очищалась в Восточной части Берлина. Потом, в 1949-м, водопроводные трубы перекрыли как раз под границей между советским и другими секторами. В результате в восточном Берлине питьевой воды оказалось больше, чем надо, а в Западном — в Рудове и Букове — ее стало резко не хватать. Должно быть, и из-за этого, а не только по идеологическим причинам, трубу с восточноберлинской водой «дотянули» до памятника советским солдатам в Тиргартене и на протяжении всей истории двух Берлинов клумбы и траву на советском военном мемориале поливали «социалистической» водой. Тут уже, хочешь или не хочешь, а вспомнишь сказку о «живой» и «мертвой» воде. И тогда поймешь, почему собаки из западноберлинского Крейцберга бегают пить воду на угол Брюккенштрассе и Рунгештрассе.


Если пройти чуть дальше направо по Рунгештрассе, то первым делом вы обратите внимание на довольно скромный по сравнению с «Броненосцем «Потемкиным» современный особняк посольства Турции. А еще чуть дальше, на противоположной стороне улицы, вы увидите вольер с тремя живыми символами Берлина — бурыми медведями. Зовут их Шнуте, Макси и Тило, правда, на имена свои они не откликаются и разобрать, кто из них кто, практически невозможно. Все они родились в январе, только в разные годы.

Возвращаюсь на Брюккенштрассе. Улица почти безлюдна. Капает дождик. По обе стороны дороги — невзрачные домики. На первых этажах — маленькие забегаловки: японский суши-бар, китайский «фаст-фуд», таиландский ресторанчик. Витрины у них немытые (или мытые прошлогодним дождем). Даже непонятно — работают они или нет. И вдруг — чистенькая витрина с аккуратно выставленными за ней пивными кружками разных размеров и форм, стоящими под малорослыми пальмами и кустами декоративного тростника — пивной бар «У Гитти». Брюккенштрассе, 13. Даже перед витриной в ящиках растут и цветут гортензии и фиалки. Островок порядка и образцово-показательной красоты. В таком месте стоит выпить пару бокалов хорошего пива — и сразу возникнет гордость за этот порядок; независимо от того — украинец ты или турок, а внутри почувствуешь себя немцем. Это если, конечно, пьешь пиво на сытый желудок, а еще лучше — запиваешь им еду. И «внутренний немец» будет жить в тебе до первых признаков голода. А голод, как только проявится, сразу разбудит в тебе этнические корни. И тогда забудет турок, что только что ощущал себя немцем. Захочет хороший деннер-кебаб съесть. Украинцу захочется борща, а русскому — для начала немножко водки. Но все это, конечно, только фантазии. И сколько ни ходил я по немецким ресторанам и пивным, а ни одного китайца или турка за столиками не увидел. Может, просто не повезло. А может, для себя они создавали кулинарно-питейную инфраструктуру, которая стала такой популярной и у немцев.

А дождь капает, и во мне нарастает чувство голода. И иду я быстрым шагом по улице, пока вдруг не натыкаюсь взглядом на небольшой открытый дворик, в котором стоят несколько длинных американских лимузинов, и тут же объявление о том, что все эти роскошные машины можно брать напрокат. Восточному Берлину мешали открыто любить Америку и помогали любить социалистический лагерь. Человек мечтал ездить на лимузине, а ездил на «Трабанте». «Американская мечта» зрела и становилась все интенсивнее, а «Трабант» старел, ломался, требовал ухода. И вдруг стена падает, и этот не знакомый мне человек с перезревшей «американской мечтой» едет на «Трабанте» в Западный Берлин и покупает там пять американских лимузинов — от накопившегося голода, оттого, что мечта перезрела. И пускай эти лимузины не моложе его «Трабанта». Зато длиннее, роскошнее, ярче. Теперь и он при деле, и лимузины при деле. Позже я проходил несколько раз мимо этого дворика и видел, что машины припаркованы каждый раз в другом порядке. То сначала красный, потом зеленый, потом белый и синий, то наоборот. Остался у меня только один вопрос, на который я даже в своей фантазии не могу придумать ответ: куда делись все «Трабанты» Восточного Берлина и Восточной Германии. Их же было множество, должно быть, десятки тысяч, может, сотни тысяч. И вдруг — ни следа не осталось! Они вымерли быстрее, чем мамонты. Просто рухнула Стена, два Берлина стали одним, две Германии — одной, а машины пропали и теперь, должно быть, занесены в «Красную книгу вымерших автомобилей». А жалко.

Следующая остановка спровоцирована голодом и буквой «U». Это ближний выход станции метро «Генрих-Гейне штрассе». Слева от буквы «U» — киоск-харчевня без названия. Сначала я увидел вертикальный вертел с мясом для приготовления кебабов, потом — лицо продавца. Продавец оказался китайцем, а кебаб, как ему и положено, был турецким. На смену моему удивлению пришло постепенное понимание того, что Восточный Берлин только-только обживается иностранными этническими группами. Они только-только начали «захватывать» территорию, искать для себя ниши. И не случайно китайское и турецкое посольства оказались по соседству и как раз в восточной части Берлина. Здесь они — первопроходцы. Первым всегда трудно. И здесь, в этом имбисе, китаец работает и за себя, и за турка, который еще не открыл турецкий ресторанчик поблизости. И своей этнической китайской кухне этот китаец не изменяет. К деннер-кебабу у него можно купить острый суп по-пекински или что-нибудь другое. Правда, консерватор победил во мне человека, которому просто хочется есть. И я, чтобы отвлечься ненадолго от голода, спустился в метро.


Собственно, эта станция и не глубокая, и не красивая. Простая промежуточная станция, стены которой заклеены плакатами, посвященными великому немецкому поэту Генриху Гейне. Один из плакатов особенно должен порадовать образованного любителя русской словесности: на нем на трех языках представлен текст стихотворения «Лирическое интермеццо». Под русским переводом «На севере диком стоит одиноко» — имя: Михаил Лермонтов.

Пройдя под землей станцию метро, выхожу с другой стороны и оказываюсь в архитектурном заповеднике с названием ГДР. Традиционные безликие панельные девятиэтажки выстроились вдоль улицы. Здесь пропадает ощущение Берлина. Здесь хочется ускорить шаг. Здесь чувствуешь себя на нейтральной полосе истории, а если быть точнее, — ты находишься вне истории города, вне истории страны. Дома-заборы, закрывающие от тебя реальный Берлин. Хорошо, что этот отрезок улицы Гейне довольно короткий. И совсем близко от того места, гда проходила Стена. Наверно, когда распределялись квартиры в этих девятиэтажках, верхние этажи отдавали коммунистам и надежным передовикам производства: ведь оттуда, сверху, был виден Запад!


За оптимизм надо платить. Особенно дорого обходится оптимизм строительный и архитектурный. Но сколько бы он ни стоил, когда-нибудь обязательно окупится. Успехом, прибылью, «чувством глубокого удовлетворения». Жилой комплекс «ANNHOEFFE» и есть самый яркий пример такого строительно-архитектурного оптимизма. Приятные прохладные проходные дворы, просто для людей и ветра. Но на многих окнах наклеено объявление «Сдается в наем». А в окнах, где таких объявлений нет, видна не совсем немецкая обстановка: здесь поселились сотрудники китайского посольства. И эта дипломатическая китайская колония выглядит пока немного чужеродно, но чувствует себя как дома. И собачек в этих дворах выгуливают исключительно маленьких — пекинесов и болонок. И ритм жизни в этих дворах замедленный, восточный. И странно, но сама западная архитектура словно впитала в себя атмосферу жизни своих жильцов — китайцев. В жаркий день постоять на сквознячке в таком дворике — все равно, что под цветущей вишней отдохнуть.

Но заканчивается этот жилой комплекс, занимающий целый квартал, и чуть впереди, на пересечении с Себастьянштрассе, теперь уже только пунктирно выложенная булыжниками, меня встречает «стена», у которой забрали все, забрали заглавную букву, забрали функцию, забрали устрашающую непрозрачность, за которой прятали другую, запрещенную и недоступную жизнь второго города-близнеца. Над этой стеной разрешалось перелетать только птицам, но под ней, под городом, в одном месте поезда метро Западного Берлина регулярно пересекали эту верхнюю линию границы, чтобы доехать от одной западноберлинской станции метро до другой. И молодые жители Восточного Берлина, находясь в возрасте повышенного слуха и внимания к жизни, просыпались иногда в рассветные часы, чтобы прислушаться к легкому дрожанию земли, к вибрации другой жизни, которую создавал проносившийся на не доступной властям ГДР глубине поезд западноберлинского метро.

Но тайное движение материального мира между двумя Берлинами не ограничивалось странными манипуляциями с водопроводом и канализацией или «нарушением подземного пространства Восточного Берлина поездами метро Западного Берлина». Было и санкционированное движение, невидимое и неафишируемое. Весь мусор Западного Берлина регулярно перевозился на свалки и заводы по переработке в Восточный Берлин. (А сколько с этим мусором можно было завезти шпионов и других «агентов империализма»!) Даже стратегический запас продуктов питания на случай очередной блокады Западный Берлин хранил на складах Восточного Берлина. Так было дешевле и удобнее: ведь запас был рассчитан на 30 суток!

Если проанализировать эти и другие парадоксы взаимоотношений двух Берлинов, возникнет больше вопросов, чем ответов. Когда я читал материалы по истории двух Берлинов, то и дело возникала мысль, что две части города враждовали «понарошку», скорее для политического порядка. Враждовали как раз вдоль стены, там, где разрешалось стрелять по людям. На каком-то другом уровне взаимоотношения строились рационально и с тайной мыслью, что разделение двух Берлинов — явление временное. Ведь не может быть двух Парижей, двух Лондонов или двух Нью-Йорков. Так и получилось. Две половинки Берлина по закону математики (0,5 + 0,5 = 1) стали одним целым Берлином. Теперь уже окончательно, навсегда.

На уже упомянутом перекрестке с Себастьянштрассе для пешеходов внутри светофора горит красный человечек с протянутыми в стороны руками. Как вратарь в футбольных воротах, он готов к обороне, но при этом одет в шляпу. Это, пожалуй, самая трогательная и ироническая семафорная фигурка из всех виденных мною за границей знаков для пешеходов. Не считая, конечно, его же «зеленого» собрата, разрешающего идти. «Зеленый» тоже в шляпе и весело шагает налево. Что такое «налево» для ГДР, если смотреть на карту Европы? Это — Федеративная Республика Германия. Значит, человечек шагает в Западный Берлин. А почему весело? Наверное потому, что он «гэдээровский» шпион и у него нет повода беспокоиться по поводу пересечения границы. Такие мысли и вывели меня на собственное определение этих двух по очереди загорающихся человечков: один, красный, — строгий шпион, а если быть точнее — контрразведчик, который никого к себе не подпустит, а если подпустит, то сразу схватит. А второй — просто веселый восточнонемецкий шпион, который только и ходит налево.

Там, дальше, на следующем, уже западном, перекрестке, эти значки скучные и банальные. Выводов делать не буду: полная свобода, которая существовала и существует на Западе все-таки приводит к некоторому обнищанию творческой мысли и смекалки. А пока, нырнув в собственную биографию, вспоминаю, как я сам пересекал эту границу в 1988 году, направляясь на собственное венчание в Лондон. Сперва остановился на Александр-платц, выпил weissbier и разговорился с одним парнем, который тут же пригласил меня к себе в гости. Он же потом провожал меня, предупреждая: «В Западном Берлине поосторожнее — там много наркоманов, могут украсть багаж!» Границу я переехал без проблем. Вышел на Берлин-Зоо и действительно испугался: вокзал был грязным, на полу сидели эти самые «наркоманы», длинноволосые, грязные, в старой одежде. Я с трудом дождался своего поезда на HOOK — VAN — HOLLAND. Обратно возвращался уже с женой и кучей ее вещей. И тоже постарался как можно быстрее покинуть Западный Берлин. Теперь Берлин-Зоо — чистый, современный вокзал. Когда он таким стал? Может, это тоже положительный эффект падения Стены? Узнали западные берлинцы, что их наконец присоединили к Восточному Берлину, и навели у себя на вокзале порядок?!

И вот строгий шпион сменяется веселым шпионом, идущим налево. Я перехожу улицу в «положенном» месте и вижу на столбе надпись-указатель «Kreuzberg». Не сворачивая, иду уже по Prinzenstrasse, которая является просто западноберлинским продолжением Heinrich-Heine Strasse. Один квартал — и передо мной открывается Moritz-platz — бывшая родина одной из самых известных марок роялей. Здесь еще стоит здание фабрики, где выпускался «Bechstein», на здании еще видна и соответствующая надпись, но над крышей красными буквами — уже название другой фирмы, которая теперь здесь что-то производит. «Visolux». Мне это название ни о чем не говорит, но как человек из Восточной Европы, который только что вошел в Западный Берлин, выйдя из Восточного, я не очень доверяю названиям, в которые входит слово «люкс». Как человек из Восточной Европы я не доверяю рекламе и обещаниям. Я верю только тогда, когда ощущаю этот люкс самолично.

Я оглядываюсь и вижу, что Moritz-platz, на самом деле, еще не площать или уже не площадь. Здесь есть станция метро, но архитектурный минимализм этого открытого малоограниченного пространства словно бы подсказывает: «Здесь еще все впереди! Дайте только время!»

А я все еще оглядываюсь и пытаюсь найти глазами первые приметы знаменитого интернационального Kreuzberg’a. И действительно нахожу. На самом углу невысокого жилого дома — вывеска на турецком и немецком языках о времени приема детского врача. А чуть дальше — telekiosk — место дешевой телефонной связи с далекой бывшей родиной. Это, пожалуй, первый признак присутствия иностранной коммуны в районе. Таких киосков нет на Фридрихштрассе, на Унтен-дер-Линден, но они есть на Nollendorf-platz, в Шеннебурге. Но больше всего таких телекиосков в Крейцберге.


Там, где начинается Крейцберг, заканчивается незримая «власть» и влияние восточноберлинских китайцев и начинается владение общества «мультикульти», чуточку замаскированного под «турецкое землячество». Крейцберг — это город внутри города, что-то вроде Ватикана в Риме или Иерусалима в Израиле. Здесь соприкасаются множества этнических и социальных культур, соприкасаются без жестокости и фундаментализма. Здесь эти культуры позволяют себе то, чего не могли бы на своей этнической (исторической) родине. Когда я пришел на Пятую авеню Крейцберга — Ораниенштрассе — смуглая девушка то ли иранского, то ли иракского происхождения тут же вручила мне листовку, на которой объявлялось о предстоящем «круглом столе» на тему «Эротика и ислам». Дальше — больше. В одном только доме номер 35 по Ораниенштрассе располагаются офисы и Берлинского общества турецких врачей, и Союз разноэтнических семей и пар, и Сообщество родителей турецкого происхождения, и еще три подобные организации. Пройти чуть дальше — и в небольшом магазинчике по правилам вьетнамской торговли выложены тысячи различных «культурных» товаров, среди которых и статуэтки Будды, и репродукция «Рождение Иисуса» в золоченной раме, и благовонные палочки, и пластмассовые подсолнухи, и цитата из Корана на арабском (тоже в золоченной рамочке). Каждый найдет здесь для себя что-нибудь близкое и знаковое. Прежде всего, конечно, знаковое, потому что к религии эти товары отношения практически не имеют. Это товары не культовые, а «культурные». Они отражают культуру самого Крейцберга. Здесь даже традиционный для подобных магазинов китч прибавляет в смысловой нагрузке (а возможно, и в цене). И улица эта недаром стала одной из любимых для коренной немецкой молодежи. Да и не только для молодежи. Местные кафе, бары, ресторанчики и даже книжный магазин «Dante Connection» — все это словно клубы, формирующие и укрепляющие свою надэтническую культуру. Раз в году, обычно в июне, эта улица проводит свой праздник «Длинная ночь книг». И тогда энергия всего Берлина скапливается здесь и мешает спать тем жителям, которые хотят покоя. Но, справедливости ради, надо сказать, что здесь никогда не селились любители рано ложиться спать. Даже саму улицу, как и весь Крейцберг, возрождали из послевоенных руин бездомные романтики, интеллектуалы и активисты. Поколение «битломанов» строило здесь свой город, анархия добрососедствовала с рациональностью и желанием узаконить захваченное или построенное. Социально активные женщины из «Инициативной группы женского районного центра» здесь по-настоящему сражались с другими «инициативными группами» до тех пор, пока не захватили здание бывшей шоколадной фабрики и не забаррикадировались в нем на долгие недели, прежде чем оформили свой захват юридически. Таких историй Крейцберг знает множество, и сегодняшняя социально-этническая идиллия — результат бурного и шумного формирования района. По чувству собственного достоинства Крейцберг можно смело сравнивать с Курфюстендаммом. Но здесь это чувство собственного достоинства — не высокомерное по-английски, не по-скандинавски холодное. У него южный темперамент — итальянский, курдский, турецкий. Есть такие мини-путеводители по городам для очень занятых людей. Что-то вроде «Брюссель за полчаса». Так вот, для таких занятых людей я могу предложить очень короткий маршрут для первого знакомства с духом Крейцберга. По принципу — от негативного стереотипа к полному позитиву восприятия этого особого берлинского мира.

Вы приезжаете на станцию «Kottbusser Tor» около 17.00, оглядываетесь по сторонам, видите полицейских с собаками, панков, пьющих пиво, несколько нищих. Потом покидаете эту башню-площадь и идете в сторону Ораниенштрассе. По дороге заходите в небольшой Музей Крейцберга, потом около 18.00 подходите к бару «MAKABAR» по адресу Ораниенштрассе, 39. И видите, что бар еще закрыт. Но напротив, на другой стороне улицы, открыто кафе. И вы переходите улицу, заказываете в этом кафе чашечку капуччино и оглядываетесь по сторонам. На стенах этого кафе трогательно развешены огромные копии немецких банкнот, на смену которым недавно пришло «безродное» евро. И удивительно как уютно сидеть в этом интерьере и слушать, как за соседним столиком течет спокойный и непонятный разговор на армянском языке. Вы время от времени поглядываете через стеклянную стенку-витрину на улицу и видите, как симпатичный смуглый парень подходит к бару напротив, поднимает решетки-жалюзи, открывает дверь. Еще минут пятнадцать — и вы можете перейти Ораниенштрассе еще раз, чтобы нырнуть в совершенно другую атмосферу. Молодого человека зовут Чошкун. Он немец курдского происхождения. Он читает все книжные новинки на немецком языке, имеет свое мнение по каждому важному вопросу и с удовольствием поговорит с вами, если вы присядите к барной стойке. Но для начала попросите его поставить музыку. Поставить замечательный компакт Метина и Кемаля Караманов (Metin & Kemal Kahraman). Год назад во время очередной «Длинной ночи книг на Ораниенштрассе» я читал, играл на пианино и пел в этом баре, и потом, во время следующей встречи, получил этот компакт в подарок от Чошкуна. С тех пор под мелодичные, романтически-трагические песни Метина и Кемаля Караманов я написал несколько повестей и рассказов. В Крейцберге я открыл для себя курдскую музыку и культуру, и мне есть кого за это благодарить.

На этом короткий маршрут для ознакомления с Крейцбергом можно было бы и закончить. Но я уверен, что человек, воспользовавшийся моим советом, захочет приехать сюда еще раз и более подробно осмотреть, ощупать, «обнюхать» этот район. И вот по поводу «обнюхать» не могу не добавить еще одну маленькую зарисовку, которая уравновесила в моем восприятии то, уже описанное мною удивление от увиденного возле выхода из станции метро «имбиса», где китаец торговал деннер-кебабами. Странный запах остановил меня однажды вечером на Ораниенштрассе перед турецким ресторанчиком с оригинальной надписью «Wok-kebab». Я зашел внутрь и увидел: он и она, молодые, энергичные, внешне похожие на турок, ловко подбрасывали в двух китайских шипящих сковородках мелко нарезанное мясо, потом добавляли к нему овощи и, обжарив все это, заталкивали смесь в плоский хлеб-конверт для обычного «деннера». Этот кулинарный китайско-турецкий гибрид меня заинтересовал, и я заказал себе «вок-кебаб» и стакан айрана. Должен признаться — я был разочарован. Смелость идеи произвела на меня большее впечатление, чем вкус этого «китайско-турецкого» бутерброда. Но выйдя из ресторанчика и шагая в сторону ближайшего телекиоска, откуда я собирался позвонить домой, я думал: а так ли я много знаю о турецкой и китайской кухнях, чтобы по-настоящему понять и оценить это «крейцберговское» кулинарное изобретение? А так ли много я знаю о степени этнической консервативности турок и китайцев. Да и вообще — для меня ли, для еды ли вообще был изобретен этот «вок-кебаб»? Да, я попробовал его и понял, что он мне не понравился. Но я его съел до последней крошки. А вдруг это изобретение имеет больше философско-социального смысла, чем кулинарного. Может, с помощью таких изобретений интернациональная община района просто укрепляет внутренние связи между своими этническими группами?

Конечно, никто не дружит бутербродами. Дружат обычно домами, семьями, коммунами. И путнику, вроде меня, прежде всего бросается в глаза концентрированная экзотика этого места. Только потом понимаешь, насколько в Крейцберге сильно ощущается гармония. («Так выпьем же за гармонию!» — сказали бы в этом месте за грузинским или русским праздничным столом.) А я скажу другое: вот вышел я из Восточного Берлина и направился в Западный, а оказался в конце концов на «Востоке» Центрального Берлина. Наверное, этого стоило ожидать, ведь и сам я — представитель Восточной Европы. Но Берлин богат, многолик, многотемпераментен. И с таким же успехом мог бы я дойти до Берлинского Манхэттена — Pottsdammer Platz или даже еще дальше — до петербуржского по духу Savigny Platz. Но я пока остановлюсь здесь, в Крейцберге, чтобы в еще одном турецком ресторанчике заказать «cafe sade» — крепкий турецкий кофе без сахара, чтобы уходя сказать «Teshekkuer ydyrym» — спасибо. И услышать по-турецки «пожалуйста». И при этом знать, что я нахожусь в самом центре единого Берлина.