Жорж Нива — французский славист экстракласса, профессор Женевского университета, а с некоторого времени и Киево-Могилянки. Автор множества разножанровых работ. От трактатов до эссе и переводов. Он сумел охватить весь спектр центрально- и восточноевропейских проблем. Главным образом тех, от которых и поныне содрогается «третий Рим» и его вчерашние провинции. Посредине того текстового множества — национальная (а также и антропологическая) гиперкатастрофа, литературно обозначенная великими русскими писателями как «котлован» и «гулаг». Нива изучил истоки и протекание той катастрофы, медленное и грозное перетекание ее в новую, охарактеризованную Солженицыным как «обвал России», а заодно всех ее бывших колоний и доминионов. Французский автор ныне обитает в маленькой савойской деревушке Эзри, недалеко от швейцарской границы. Его смело можно назвать университарием... Университет — это ведь от латинского «университас», то есть «совокупность». Нива — специалист по этому целому. По крайней мере, по всем смыслам и бессмыслицам восточнохристианского мира.

Странно, но работы Жоржа Нива — филолога, историка, философа культуры — напоминают по своему «звучанию» о музыке. Европейские композиторы некогда научились слушать мир как «целое». Работы Нива, при всей своей невероятной насыщенности и тематической пестроте, с удивительной последовательностью воссоздают тот или иной «восточноевропейский» лейтмотив. Тот или иной здешний жизненный сюжет. Литература, искусство, идеи, история, политика — все это попадает под окуляр и скальпель исследователя и предстает во всей своей морфологической четкости.

В соответствии с известной теоремой Геделя, решение любой задачи предполагает выход за ее пределы. Поздний Лев Толстой, яростно отвергавший патриотизм, писал: «Россия, говорят, может утвердиться на Тихом океане; и даже я, при мысли об этом, что-то чувствую у сердца; с этим надо бороться...».

Проще говоря, здесь у нас исследования нашей же истории, политики и т.д. страдают субъективностью, потому что мы слишком уж близко к сердцу принимаем все проблемы «одной шестой части суши», и в силу этого поневоле творим мифы. Именно так: мифология вместо морфологии.

Жорж Нива свои многосложные славистические задачи решает уже самим своим пребыванием в той савойской деревеньке. Парадоксально, но такой фундаментальный «выход-за-пределы» вполне приближает исследователя к его предмету. К тем чертам, признакам и характеристикам последнего, которые (не побоимся хронологического преувеличения) столетиями ускользали от восточноевропейского зрачка. «Наблюдения» французского автора над авторами русскими (а также польскими, чешскими, с некоторого времени и украинскими) подчас для нас настолько неожиданны, что поначалу люди, придерживающиеся традиционных взглядов, поеживаются. Но потом (если они не вовсе ослепли от «хрестоматийного глянца») все же соглашаются.

На одной конференции, посвященной «мировому значению» Пушкина, в докладе о том «значении» профессор Нива изящно просто указал на преувеличения в нем. Гений Пушкина настолько прочно вмонтирован в национальный язык, что и лингвистически и даже содержательно «достать» его оттуда и «перебросить» в инословие — труднейшая задача. Прежде всего — выйдите-ка за пределы своего языка — в русский!

Сам Нива вышел и вошел. Так же, как, скажем, в польский и другие. А теперь, на всех парах — и в украинский.

Русский язык французского ученого, наверное, основа его метода. Он —переделкинский собеседник Бориса Пастернака.(За каковые беседы студент-стажер МГУ Жорж Нива некогда и был брутально выставлен из Советского Союза.) А теперь вот и московский собеседник Александра Солженицына. Очень характерно: совершенно отмежевавшись от Европы, писатель-аутсайдер сохранил самые добрые отношения со своим давнишним комментатором и переводчиком.

Есть ученые, отчего-то самолюбиво сохраняющие тайну своего интеллектуального становления. Жорж Нива, наоборот, всегда с гордостью напоминает о своей духовной родословной, восходящей к французской русистике прошлого и даже позапрошлого столетий. То было время, когда, с одной стороны, в популярном французском справочном издании говорилось: «Иван Грозный, за жестокость прозванный Васильевичем», а с другой, — энтузиасты-одиночки накапливали будущий потенциал проницательнейшего французского разумения русских людей и проблем. Жорж Нива — как бы завершение этого процесса.

Нива — мастер интеллектуальной «соборности». Ученый-«общинник», умело собирающий людей, так или иначе причастных к его главному предмету. Нелишне отметить, что еще на исходе горбачевской эпохи, он, пожалуй, первым на Западе, обратил внимание на украинские проблемы. И на их самого разного рода истолкователей. Именно с Нива в Женевском университете и начинаются курсы и «спецкурсы», тем проблемам посвященные. Вслед за тем профессор исколесил саму Украину. Вдоль и поперек. Как, впрочем, ранее весь остальной мир.

Что же все-таки положено в основу метода Нива-слависта и вообще ученого? Та виртуозная его морфология? Разумеется. Но не только.

Все сочиненное профессором согревает прежде всего его сострадательная любовь к Востоку Европы. К миру самых свирепых парадоксов. Чудовищных исторических экспромтов. Неимоверных человеческих провалов. Но и неимоверных же человеческих взлетов всех святых — и церковных, и внецерковных — в российской земле воссиявших. Ну и в окрестных тоже...

Горит бессонным огнем в савойской ночи окошко в рабочей комнате профессора-гугенота. Вот уже которое десятилетие весьма продуктивно осмысляющего участь того мира, который пребывает так далеко от уютных Савойи и Женевы.

Но сегодня Нива не в Эзри, а в Киеве. Помимо прочего, он читает здесь лекцию о праведниках — от героев Лескова до наших дней...

Не стоит село Эзри без таких праведников.

А заодно и вся остальная Европа.