Дольше всех — с 1976-го по 1983 г. — проработав первым секретарем Днепропетровского горкома КПСС (даже днепропетровцы Брежнев и Чебриков не сумели удержаться на этом посту так долго), Владимир Петрович не побоялся публично назвать подлецом ставленника Москвы — корреспондента «Правды». После этого депутат Верховного Совета СССР, член ЦК, кандидат технических наук вернулся на родной завод. Не директором — третьм подручным сталевара. Затем в его жизни были работа в Чернобыльской зоне, ГКЧП и уникальная техническая библиотека в Днепропетровске, в которой львиная доля книг приобретена за его скудную пенсию. Одним словом, встретиться с таким человеком — огромная удача для каждого журналиста... Мы не хотим что-либо комментировать: просто даем слово человеку — как нам показалось, символу эпохи...


Еще будучи секретарем райкома, я всегда уделял строительству особое внимание. И построили мы тогда очень много. Хотя случалось всякое. Вот, к примеру, нужны были нам фонари для стройки — без них призводство откровенно простаивало. Я обращаюсь к директору завода и говорю: «Как можно побыстрее сделать эти фонари так, чтобы стройка продолжалась?» — «Ну, это недели две». Я говорю: «Вы не поняли. Мы должны с вами сейчас поехать на завод и за ночь, за три смены, сделать эти фонари. А завтра утром все будут видеть, как нужно работать». Мы с ним уехали, всем начертили, тут же с ребятами поговорили и к утру все поставили... А потом я поехал к его жене. Он только недавно приехал к нам из Запорожья, месяца два-три. Представился, преподнес ей огромный букет роз и сказал: «Я хочу вас поблагодарить — за то, что вы мужа бережете. Он за ночь такую вещь для всего города сделал, что уму непостижимо. И я вас поздравляю и благодарю». А на следующий день пришел директор завода на оперативку, поднялся и говорит: «Владимир Петрович (при всех, человек 50 было), меня наказывали, взыскания есть, выговоры, два ордена, я вроде все прошел, но когда я вчера пришел домой, жена открывает дверь и целует меня, целует. Кричит: «Петечка, меня наградили. Секретарь райкома партии мне букет роз принес за то, что я тебя берегу». Такого не было со мной никогда в жизни». И он стоит, рассказывает и плачет... Можно было и вот так заставить людей работать, а не только матом в три этажа...


В свое время мне пришлось работать с выдающимся мостостроителем — Исааком Юлисовичем Баренбоймом. Тогда мы строили Кайдакский мост в Днепропетровске. И не заладились отношения у нас с ним — он ведь очень жестким был человеком... Тогда мы договорились, что будем нестандартное оборудование делать на наших заводах из нашего металла по заказам и чертежам, которые будет давать трест или Мостоотряд №12, Тисленко был там. И не успеваем: вы понимаете, у завода в планах этого нет, металла нет... В общем, пришлось ехать в Москву. Тогда заместителем начальника первого управления материально-технического снабжения работал Куликов. Он нам однажды помог, а мы его в знак уважения приняли в металлурги. Поэтому, когда я приехал в Москву, он меня принял: «Сколько же вам нужно?» Я написал — две тысячи тонн чугуна. «Нет, сколько вам нужно чугуна?» Я говорю: «Хорошо, я вас понял». И пишу — три тысячи. Тот зачеркивает 3 тысячи и пишет 2: «Я тысячу сэкономил для страны!»

Приехал с этим нарядом в Днепропетровск. У Баренбойма даже брови поднялись... Достает из сейфа полбутылки коньяка, ставит несколько рюмочек, налил нам и сказал: «То, что вы такой наряд привезли, не ожидал, потому что это невозможно. А то, что вы все-таки получили его, говорит о том, что вы можете работать. Мы с вами мост построим. И давайте за это выпьем!» Когда мы вышли, его заместитель Красницкий и говорит: «Знаете, то, что Юлисович вам налил по коньячку, считается у нас величайшей наградой. Это значит, что он вам абсолютно доверяет».

Однажды при встрече Баренбойм мне говорит: «Что вас тревожит?» Я говорю: «Исаак Юлисович, честно скажу, — у меня миллионный город, миллион вопросов, но разругался я с министром строительства УССР Григорием Кузьмичом Лубенцом»... Дело давнее было — ездили мы как-то в Ленинград и привезли в Днепропетровск новые чертежи. Позвонил я тогда Григорию Кузьмичу и попросил о встрече. «Хорошо, я буду у вас на комбинате, давайте там встретимся!» Я приехал туда, меня пустили без очереди... Спрашивает он у меня: что вы хотели? Я говорю, что вот мы замечательные ленинградские проекты привезли, нам нужно застраивать Воронцовский жилмассив, и для домостроительного комбината для начала необходимо тысяч 300—400... «Денег нет и не будет!» Я говорю ему: «Знаете, Григорий Кузьмич, вот о вас сейчас Леонид Ильич пишет (а как раз в 80-м году книга Брежнева вышла, и там написано, что «мне очень нравился молодой, энергичный диспетчер «Запорожстали» Гриша Лубенец» — этот пассаж Григорий Кузьмич любил у себя на совещаниях зачитывать), что вы прогрессивный, но, судя по вашему поведению сегодня, я считаю, что вы не прогрессивный человек. Больше я с вами встречаться не буду!» Повернулся и ушел. И все это я Баренбойму рассказал. Ведь страдает дело: он же богатый министр, у него трубы, цемент... Исаак Юлисович послушал это, и мы перевели разговор на какую-то другую тему. В тот же день он с Красницким уехал. День тихо проходит. Через день звонок в горком партии: «Владимир Петрович? Это Григорий Кузьмич. Я не извиняюсь, просто хочу сказать — недоразумение огромнейшее! Мне тут Баренбойм так выдал, что я себе места не нахожу. Поэтому прошу: послезавтра я буду у вас в Днепропетровске — встретьте меня у самолета».

...Выходит Кузьмич из самолета, спускается вниз, улыбается и мне первому руку жмет: «Здравствуйте, Владимир Петрович. У меня есть предложение. Я хочу вас, а также всех присутствующих пригласить на борщ. Не будете возражать?» Именно тогда Лубенец разрешил все проблемы, которые были у днепропетровских строителей...

Как-то и я спросил у Исаака Юлисовича: «Расскажите, как вы получили звание Героя Соцтруда?» И он замялся... В 1941 году, когда шло отступление из Киева, он работал начальником мостовосстановительного отряда. Дошел до Сталинграда... Под Сталинградом, как он мне рассказал, — днем мосты строит, ночью их восстанавливает. На одном из таких мостов он ночью упал и сильно повредил спину и лицо — его спасло лишь то, что упал в ледяную воду... В «Комсомольской правде» от 6 ноября 1943 года мы можем найти публикацию Указа Президиума Верховного Совета о присвоении звания Героев Соцтруда военным железнодорожным строителям за особые заслуги в обеспечении перевозок фронта. Далее следует небольшой список, в котором Баренбойм идет двенадцатым. И мне Исаак Юлисович сказал, что этот указ был согласован со Сталиным. Указ датирован 6 ноября, а Баренбойм приехал в город только 7-го. И с 7-го до 20 ноября он руководил строительством низководного моста, благодаря которому Советская Армия сумела отстоять только что освобожденный Киев — ведь на столицу Украины были направлены главные силы немецкого контрудара. Даже Ватутин к нему приезжал и говорил: «Ребята дорогие, 6-го мы заняли Киев, а 7-го Гитлер уже дал приказ всем подразделениям наступать от Житомира на Киев»... Баренбойм построил мост за тринадцать суток вместо планируемых восемнадцати — 20 ноября по нему уже прошли первые поезда с техникой и боеприпасами. К сожалению, Исаак Юлисович так и не получил причитающейся ему высокой награды — скорее всего, он стал бы дважды Героем Соцтруда, а значит, на его родине должен был быть бюст сооружен... А те, кто пришел после гибели Ватутина, сказали: «Он уже получил свое!.. Хватит с него, пархатенького...» Возможно, поэтому и замялся тогда Исаак Юлисович...

После этого Баренбойм в течение 35 лет руководил мостостроительным трестом: за это время он построил еще три тысячи различных сооружений, переходов и многое другое. Семь мостов-красавцев, которые возвел Баренбойм, висят над Киевом на виду у нас. И каждый из них заслуживает звания Героя!..

Я бы очень хотел, чтобы этому человеку воздали заслуженные почести — пусть и после смерти... Поддерживает меня и мой земляк — очень порядочный, добросовестный человек Владимир Яцуба, госсекретарь Кабмина. Я его хорошо знаю, верю в его настойчивость...


Когда отмечалось 200-летие Днепропетровска, к нам приехал Щербицкий. Собрали совещание — выступил первый секретарь горкома партии, присутствует Ватченко, члены бюро обкома. А Щербицкий вдруг спрашивает: «А тут есть Владимир Петрович Ошко или нет?». Я сзади сидел, поднимаюсь... «Здравствуйте! Так сколько лет вы работаете в Ленинском районе?». Я говорю: «11 лет». «Так что, вам не надоела работа?» — «Владимир Васильевич, мне нравится мое дело и я увлечен им». — «Да? Ну что, придется вас забрать, наверное, в ЦК партии». Я говорю: «Владимир Васильевич, я человек дисциплинированный, надо — значит надо. Но я сейчас занят делом и, по-моему, хорошим»...

Через месяц вызвали и говорят, что есть рекомендации назначить меня первым секретарем горкома партии. Я согласия не даю, говорю, что должен посоветоваться с женой... Был у нас такой секретарь в Красногвардейском районе — Петр Кузнецов — член бюро горкома партии и один из претендентов на пост, который мне предлагали. Также было необходимо заручиться поддержкой второго секретаря горкома партии Петра Ксаверчука — стать его врагом мне совсем не хотелось. Я с обоими поговорил, и Ксаверчук сказал: «Володя, приступай, будем работать дружно!».

Первым секретарем Днепропетровского горкома партии я проработал с 1976-го по 1983-й. Я не входил ни в какие группировки — работал самостоятельно, что мог — старался для города сделать. В 83-м пришел Андропов. И кого-то надо было бросать на жаровню...

Как мне потом рассказали, мою кандидатуру от имени Щербицкого предложили первому секретарю Днепропетровского обкома партии Бойко. Бойко это не нравилось: он хотел, чтобы на этом посту работал его человек. Да и я особо туда не рвался — был достаточно самостоятелен на своей работе. Но Бойко, чтобы перестраховаться, обратился к корреспонденту «Правды» в Днепропетровской области Черкасову — не стоит забывать, что тогда корреспондент «Правды» приравнивался к секретарю обкома партии и был главным информатором ЦК по региону — от него все в Политбюро узнавали... Так или иначе, Бойко встретился с Черкасовым и спросил, что делать со мной. Черкасов ответил, что у него есть статья о спортсменах. «Я раз восемь вставлю его фамилию — и ему труба!». Черкасов так и делает. Статья вышла под заголовком «За спортивной ширмой», и там раз семь или шесть моя фамилия упоминается. Дело в том, что, как известно, незадолго до того по всей стране шла подготовка к Олимпийским играм в Москве. Ну и мне как секретарю горкома было предписано выполнить пунктов пять или шесть — все это было сделано на сто пятьдесят процентов. Контроль за всем этим должен был обеспечивать наш секретарь по вопросам идеологии Васильев. Так вот, Черкасов написал, что именно я должен был осуществлять контроль за выполнением всего и вся, чего, судя по содержанию статьи, явно не сделал. Более того, меня обвинили в том, что при моем попустительстве члены сборной СССР по тяжелой атлетике, которая формировалась у нас, зарабатывали какие-то «левые» деньги, а я их покрывал...

Мне сказали, чтобы я на активе признал эту критику правильной. Мне первому дают слово, актив областной — 900 человек в зале сидит. Я сначала по делу выступил, по повестке дня, а затем говорю: «Что касается статьи, меня тут предупреждали, чтобы я обязательно высказал свое отношение. Со мной корреспондент не поговорил, не позвонил, не встретился»... После этого я назвал Черкасова трусом и подлецом. 1983 год на дворе. В зале — негромкие аплодисменты. Когда я стоял возле трибуны, тут же находился Федосеев, который был секретарем комсомольской организации «Южмаша». «Владимир Петрович, правильно, наконец этому негодяю хоть вы дали отпор!»... Сел я за стол президиума, а там Юра Бабич тоже сидит... Когда-то он секретарем Криворожского горкома партии был, меня называл «старший брат» — ведь я из Днепропетровска, областного центра. «Хоть ты ему по морде дал, — говорит. — Он меня с министром черной металлургии поссорил. А ты с кем свое выступление согласовал?» Я говорю: «Ни с кем!». Тогда Юра от меня отодвинулся...

Сделали перерыв в заседании актива, собрали бюро обкома. Представителем Политбюро был Герасимов, сейчас он ветеранов войны возглавляет — я его после этого перестал уважать как человека. Герасимов со мной даже не поговорил...

После моего выступления мне вынесли взыскание с занесением в учетную карточку: за проявленную бестактность по отношению к газете «Правда». Хотели послать меня директором завода «Вторчермет». Что такое «Вторчермет»? Привозят старый кузов «Победы» или «Волги», если он в неплохом состоянии, продают участнику войны за трешку... Во-первых, участнику ли войны, а во-вторых, за трешку ли? Если бы я туда пошел, то сидел бы в тюрьме. Я говорю, что ухожу, и попросился на завод, в свою мартеновскую бригаду, откуда я пришел почти 20 лет назад.

Я вернулся к мартену — кандидат технических наук, депутат Верховного Совета, член ЦК. В ночь на 23 августа вышел на работу. Все сбежались: «Владимир Петрович, что такое, что случилось?». Я говорю: «Красть не умею». И мне тогда сказали: «Тебе ничего говорить не нужно, мы слышали, что ты на активе сказал. Поэтому приступай, работай!». А мне два года горячего стажа не хватало. Я приступил на два года работы. Необходимо было опять за смену выпивать 28—30 кружек газированной воды, фактически ведро — все потом выходит, горячо очень... Перестроился. Ездил в троллейбусе, как все. И никогда никто не сказал мне: что же ты? По-хорошему люди относились, и за это я очень благодарен днепропетровцам.

23 августа я приступил, а 14 сентября проходит пленум горкома партии, на который меня не приглашают — меня сняли заочно, и получается, что с 23 августа по 14 сентября я работал и первым секретарем горкома партии, и старшим мастером смены в мартеновском цехе... Это уникальный случай для всего СССР... Так я доработал два года и ушел на пенсию в 1985-м...


В 1986-м, когда случилась авария в Чернобыле, я подумал: в конце концов, я мужчина, я всегда поступки совершал, слюни не пускал никогда. У меня не было гаража, дачи, машины — ничего, кроме книг и трехкомнатной квартиры.

Думаю: раз случилась такая авария, Бог с ним, я уже как мужчина все сделал, — дети есть, внуки есть... Пишу заявление — и добровольно уезжаю в Чернобыль... В это время открылся сектор по трудоустройству и переселению пострадавших. От Совмина дали ставку начальника сектора и четыре-пять работников. И я пошел туда... Мы расположились в двух комнатах в здании Киевского облисполкома, там как раз Плющ сидел рядом... Нашей задачей было выполнение закрытых решений секретных Политбюро. Одним из решений закрытого Политбюро было построить банно-прачечный комбинат в селе Полесском рядом с Чернобыльской зоной. Поехал я туда. Огорожено все, яма выкопана, а не строится. Уже июль идет, а написано, что к концу года должно быть построено... А управляющий стройкой так работал — приедет, накричит на всех и домой. Я его в сторону отозвал — я же контролирую, как выполняется решение Политбюро. А он мне: «Нет ни материалов, ни ресурсов». Я понял, что они в радиацию сильно лезть не хотят, только вид делают. Я говорю, что помогу с материалами, беру его заместителя и еду к Мостовому... Мостовому я помогал еще тогда, когда он был секретарем Донецкого обкома партии. Тогда он сказал: «Володя, где бы я ни был, найди меня, я всегда помогу!». Я никогда к нему до того не обращался, а тут пришел. Зашли мы, а у них идет всеобщее совещание: в зале человек 500 плюс президиум. Я говорю: «Скажите Мостовому, что Владимир Петрович Ошко просится на две-три минуты». — «У нас так не принято». — «Отнесите записку». Она пошла с запиской, выходит и говорит: «Заходите!». Мы пошли через весь зал. Я зашел за трибуну, за стол президиума и подхожу к Мостовому: «Для треста «Киевгорстрой» №1 нужно пятьсот тонн цемента, металл». — «Хорошо. Дайте карандаш... Ты какой мне карандаш даешь? Давай зеленый». Оказывается, если красным написано «Разрешаю», — получишь фигу! Надо, чтоб зеленым!.. На следующий день мы все это получили. Но теперь это в комбинат сдай — разворуют. А дело шло ко второй половине года. Тогда я завкоммунхоза в Полесском уговорил спрятать... Завкоммунхоз редкой доброты человек был. Я как-то к нему приехал, а у него сидят две девочки, парикмахеры-ученицы. Их в Припять прислали, а тут — взрыв. Их в Зеленый Мыс перевезли, и они стригли всех зараженных, — а в волосы ведь радиация набирается... 3 месяца стригут, а зарплату им никто не платит. Пришли они к завкоммунхозу. Он звонит в Киев: «Вы прислали их, а они в Зеленом Мысе оказались, зарплату им не платят». Те отказываются. Так завкоммунхоз положил трубку, вызвал бухгалтера и за три месяца в двойном размере за свой счет им денег выдал. Девочки со слезами ушли. Так вот, именно к этому человеку мы стройматериалы перевезли и банно-прачечный комбинат построили...

Через 11 месяцев я уехал домой, на пенсию. Вы знаете, у меня было железное здоровье: я на мартене стоять мог по нескольку суток, ходил брассом через Днепр туда и обратно, у меня было десяток с лишним спортивных разрядов. А после Чернобыля сердце совсем никуда стало — 33 удара в минуту. В результате, вшили мне в 1996 году кардиостимулятор. Он и закончился уже — спасибо днепропетровцам, помогли заменить... Жена моя любимая переживала очень, волновалась, а получилось так, что умерла раньше меня, Жанночка моя (плачет)...


Сейчас я пытаюсь завершить создание технической библиотеки — хочу ее довести до ума. Я обратился к директорам 27 заводов. Кто линолеум, кто краски — помогите! Часть сделал за свою пенсию. Мы сейчас открываем эту библиотеку, но у нас нет средств на сигнализацию... Обращался к бизнесменам нашим днепропетровским, к «Приватбанку»... Никто ничего не сделал! А ведь у нас триста тысяч книг, которые действительно нужны людям...


Я человек, не меняющий своих убеждений. В двенадцать лет пошел работать на военный завод «Светофор» в Днепропетровске. С ним эвакуировался в Ташкент и там работал на машиностроительном заводе, который выпускал мины и оборудование для железных дорог. 6 октября я приступил к работе, а 12 октября мне исполнилось двенадцать лет, правда, тогда я сказал, что мне четырнадцать. Мне даже дали медаль «За доблестный труд», я ее на майку прикалывал, когда спать ложился. Отец у меня был слесарь, мать — крановщица. Я поступил в институт. Я не говорю, что прекрасно учился, у меня были пробелы в знаниях из-за переездов, но попалась мне прекрасная учительница в 10 классе, которая научила меня верить тем, кто делает дело, а не говорит о нем. Она научила читать книги, видеть те поступки людей, которым стоит подражать.

Я не собирался учиться дальше — ведь у меня был 4 разряд слесаря-инструментальщика, и я хорошо зарабатывал, будучи пацаном. Но учительница все перевернула в моей жизни. После института меня оставили ассистентом на кафедре, хотя я рвался на Магнитку. Та система дала мне образование, не позволила мне умереть, дав пайку хлеба. Я не могу плевать в тот колодец, откуда пил воду. Все ли было хорошо? Судя по 1937 году, — нет, даже очень... Но я лично не имею к этому отношения.

Сегодня мы говорим о согласии в обществе. Если хотите согласия, тогда нужно, чтобы на Майдане Незалежности с одной стороны встали коммунисты, за которыми голод и тридцать седьмой год (между прочим, за все это я как коммунист публично извинился перед украинским народом еще в 1992 году), а с другой — те, кто был в ОУН, УПА и украинские националисты вместе со Славой Стецько... Коммунисты должны встать на колени и извиниться перед украинским народом. С другой стороны, украинские националисты должны сделать то же самое — за убитых врачей, учителей, за тех, кто убит в Бабьем Яру и Белоруссии. И если народ всех их простит, только тогда наступит согласие!

В тот день, когда мы узнали о ГКЧП, я написал в заводскую газету «Трибуна металлурга» статью о том, что я должен сам дожить до нового съезда, почитать его решения, подчеркиваю, сам — без Кравчука, Горбачева и Ельцина — и выработать свое мнение... О Кравчуке я хотел бы сказать отдельно. Он, безусловно, талантливый лектор, у него прекрасный украинский язык и при желании он легко докажет вам, что день — это ночь, одним словом, очень способный человек. Я хорошо помню его теледебаты с украинскими националистами о социализме — тогда Кравчук их вчистую переигрывал... Но прошло какое-то время, и сейчас он говорит, что, когда был маленьким, носил бандеровцам еду в хустке, завязанной мамой... Что же он об этом первому секретарю ЦК Компартии Украины Владимиру Щербицкому не рассказал, когда секретарем ЦК по вопросам идеологии работал?! Одним словом, пока я — при своих убеждениях. Тогда у нас осталось всего несколько коммунистов, и, поскольку на заводах все, связанное с Компартией, было запрещено, мы собирали взносы за пределами завода и продолжали оставаться членами КПСС — это не той партии, которая симоненковская, а той партии, которая сегодня предана анафеме...

P.S. До знакомства с Владимиром Петровичем нам вряд ли пришло бы в голову ставить кому-либо в пример первого секретаря горкома — даже если он «бывший». К сожалению или к счастью, мы ошиблись. Жаль только, что таких людей, как Владимир Ошко, для которых слова «честь», «убеждения» и «мораль» — не пустой звук, осталось совсем немного... Конечно, мы можем спорить с убеждениями Владимира Петровича, конечно, эпоха, в которой он жил, кажется нам безнадежно устаревшей... Но человек жил и работал для людей — эта позиция никогда не устаревает!..

P.P.S. По общему мнению редакции, днепропетровский сталевар, ветеран Владимир Ошко вполне заслужил звание «Человек Года» — по совокупности добрых дел, которые ему довелось совершить за свою долгую и непростую жизнь...Во всяком случае, пристальное внимание и помощь этому человеку общество, которому он служил и служит, обеспечить ОБЯЗАНО!..