Я помню Ларго всемогущим «главным экспертом» Министерства культуры: он приезжал за полчаса до открытия Республиканской выставки, большой, красивый, абсолютно лысый мужчина с кожаной папочкой, медленно проходил залами с видом верховного жреца, и все как-то уважительно смолкали. Теперь, в шестьдесят с гаком, он ходит по музейчикам-галерейкам, опять с папочкой, только уж потолще, и с достоинством говорит: «А посмотрите мои меццо-тинто!» А тетки ему снисходительно: «Ну, оставьте парочку». Да кто сейчас возится с этим меццо-тинто? Это ж сколько надо краску забивать, тона выглаживать, потом печатать. А пейзажи, ну кто сейчас пейзажи пишет? Бальзак. Похоже, с возрастом он обрел абсолютную естественность и свободу. И нет ему дела до кулуарных игр и иерархий. «Киевлянин в третьем поколении» — так рекомендует он себя в «Автобиографии». Вот и рисует Киев. Весной, когда цветут каштаны, зимой, в «белый, мохнатый декабрь». Михаилу Афанасьевичу и Виктору Платоновичу эти пейзажи точно бы понравились, ей-Богу, потому что есть в них правда детали. А из нее потом вырастает вся та музыка и поэзия, которой простуженно дышит наш неприкаянный, забытый историей город.

Мне иногда кажется, что мы здесь все, как на пересадочной станции: сегодня еще спускаемся химерно-красивым, театральным Андреевским спуском, а тельце ментальное уж где-то в парижах, берлинах, нью-йорках. Уедут все, и тихими киевскими исчезающими улочками будет бродить Бальзак, повзрослевший мальчик из Дионисьевского переулка, и рисовать опустевшие дома, холмы-овраги, каштаны-липы. Они-то никуда не удерут. Genius Loci — он все-таки Loci. Места — «мiста». «Печерские антики» называл когда-то эту породу людей Лесков. Породу, которая никогда не переводилась в нашем городе. Который мы почти разучились видеть. И любить.

И как хорошо, что есть вот такой Ларго Бальзак, человек со странным именем и прочной классической фамилией, который ходит по городу и рисует. Человек с абсолютным слухом на музыку этих тихих, запутанных улочек, домов под холмами, обветшавших церквей. Мотавшийся по всему необъятному Союзу (строительный инженер в прошлом) — и так трогательно привязанный ко всем этим переулочкам, помнящий все в них до мелочей. Строитель, искусствовед-заочник, культурный чиновник, кто там еще — и тихий, искренний художник без амбиций. В наши-то позерские и трескучие времена как не ценить вот это: «тихо и искренне»?

«Работаю не на бумаге, на хромэрзаце, «а-ля прима» — исправить уж ничего нельзя», — объясняет художник. А что исправлять-то, когда «пишешь как дышишь». Когда каждая линия проведена не уверенной кистью равнодушного профессионала, который рисует, потому что «умеет», а дрожащей рукой влюбленного, визионера, мальчишки. И в этой дрожи тепла, поэзии и точности куда больше, чем в хладных росчерках всех этих взрослых «маэстро».

А еще с Ларго хорошо сесть и выпить рюмку-другую коньяку, закусить оливками, поговорить о жизни. Он старше меня лет на двадцать — и на ударных стройках успел повкалывать, и был потом каким-то страшным чиновником... Но в нем всегда сидел художник, а теперь только он и остался, я вижу это собственными глазами, вот они листы, передо мной.