Очередная годовщина смерти Александра Корнейчука в очередной раз заставляет задуматься о бренности бытия, в особенности же — публичного. Ведь Александр Евдокимович был дважды публичной личностью — писателем и политиком. Вместе с тем, если и существует в украинском театре герой, столь откровенно презренный своими ближайшими потомками, то им, несомненно, является украинский драматург, чьи пьесы в 1930—60-е годы шли не только на главных, паркетных, сценах СССР вроде МХАТа или Киевского театра имени Франко, но ставились практически во всех театрах страны. А ведь Корнейчук занимал заметное место и в советской общественной номенклатуре: он служил на видных постах в МИДе и Комитете по делам искусств, в 33 года стал председателем Союза писателей Украины, в 34 — академиком, в 44 — членом ЦК КПУ и членом бюро Всемирного Совета Мира, в 47 — членом ЦК КПСС, в 54 — Председателем Верховного Совета Украины.

Родился Александр Евдокимович в 1905 году на станции Христиновка, под Уманью, в семье слесаря железнодорожного депо; с 14 лет работал на железной дороге; в 1929 году окончил литературный факультет Киевского института народного образования. Свою тягу к гимническим жанрам он выявил в первом же своем произведении — рассказе «Вiн був великий» (1925), посвященном Ленину; а уж став драматургом, ни разу не отклонился от генеральной линии партии, клеймя украинских буржуазных националистов («Каменный остров», 1930), воспевая пролетарский интернационализм («Штурм», 1930), разоблачая контрреволюционеров и описывая героизм большевиков («Гибель эскадры», 1933), умиляясь новой, «народной», советской интеллигенцией («Платон Кречет», 1934)... Впрочем, говоря о тематическом выборе Александра Евдокимовича, сразу же сделаем оговорку: для театрального деятеля советского времени такового не было и быть не могло. Такой выбор — работа в стол или на реального покупателя — теоретически могли позволить себе живописцы или литераторы, но не театр, который живет (или не живет) только сегодня. Здесь речь шла не столько о выборе, сколько о четком осмыслении поставленных официальным заказчиком задач и преодолении характерной для советской интеллигенции (впрочем, как и для ее наследников) двойственности, суть которой определяется, с одной стороны, страстным желанием получать от власти различные блага, а с другой — нежеланием эти блага отрабатывать одами, панегириками и прочими угодными власти деяниями, то есть некая амбивалентная и сугубо проституционная мечта о хорошо оплачиваемой, но вечно возрождающейся невинности.

Стремлением воспеть деяния власти, ее жрецов и руководимого ими народа пылал в те далекие времена не один Корнейчук, но и значительная часть тогдашней творческой элиты. Но в многочисленной группе претендентов на лучшие места лавры победителя удалось получить именно Александру Евдокимовичу (не только благодаря недюжинной одаренности, но и в силу особых тактико-дипломатических качеств). В 1928 году, написав свою первую пьесу, двадцатитрехлетний Александр Корнейчук зачитал ее на заседании бюро Киевского горкома комсомола, где единогласно было решено поручить ее постановку Театру рабочей молодежи. Через несколько дней после премьеры не замедлили появиться и первые восторженные отклики: «П’єса «На гранi» — перша перемога нашої молодої сили. Її автор — комсомолець О. Корнiйчук, iї глядач — робiтнича молодь, iї сюжет — активна боротьба нашого пролетарського молодняка за нове життя, за оздоровлення побуту, за нову культуру». Так начиналось триумфальное шествие Александра Евдокимовича по сценам СССР.

Менее чем через пять лет, в 1933 году, Корнейчук покорил уже главную украинскую сцену — харьковский «Березiль». Вспоминая премьеру «Гибели эскадры», Иосиф Гирняк писал: «Партийный синедрион принял спектакль с самыми высокими похвалами, и даже группа его членов посетила актеров на сцене, при закрытом занавесе, чтобы приветствовать их с большим успехом... Кое-кто из членов синедриона даже рекомендовал режиссеру и актерам сделать изменения во внешней характеристике персонажей и в их товарищеских взаимоотношениях. Например, член Политбюро Афанасий Любченко советовал актеру А. Бучме не переступать границ в поведении с героями пьесы, членами партии. Матрос Гайдай, которого исполнял Бучма, в состоянии драматического напряжения склонял голову на грудь героини — партийного секретаря, роль которой исполняла Н. Ужвий. Любченко советовал актеру этого не делать, так как такие мизансцены могут деморализующее влиять на партийных зрителей. Актер тут же поблагодарил за точный совет, обещая изменить мизансцену. Весь декабрь «Гибель эскадры» не сходила с афиши нашего театра».

Карьера драматурга сладывалась стремительно. В 1934 году его «Платон Кречет» поставлен во МХАТе. А в мае 1936-го Александру Евдокимовичу и группе его коллег от имени правительства предложено принять участие в закрытом конкурсе на создание пьесы о революции и ее вожде. Корнейчук справился с заданием блестяще — и Ленин из его «Правды» начал вещать с десятков сцен. Конечно, и с подмостков Киевского театра имени Франко, где 9 октября 1940 года состоялась премьера, возможно, самой известной комедии Корнейчука «В степях Украины». Прочитав эту пьесу, поначалу не очень дружелюбно встреченную критикой, верховное советское божество — Иосиф Виссарионович Сталин черкнул Александру Евдокимовичу приватное письмецо, в котором тепло и по-дружески признался, что ему понравилась эта «замечатальная штука — художественно цельная, веселая-развеселая», и смиренно попросил прибавить в нее несколько реплик: «налог сейчас будут брать не от количества скота, а от количества гектаров колхозной земли»; «разводи, сколько хочешь колхозного скота, налог останется тем же...». Наконец, в августе 1942 года произошел невиданный в истории мирового театра случай: пьесу Корнейчука «Фронт» опубликовали на страницах центральной газеты страны «Правда», а в сентябре созвали посвященное ей правительственное совещание. Это уже была не просто слава, а миг предельной адекватности системе, окончательного «огосударвления» писателя.

Есть в корнейчуковском «Платоне Кречете» эпизод, который трудно избежать искушения трактовать иначе, как в символическом (не только для Александра Евдокимовича) ключе. Первая ремарка пьесы: «День рождения Платона Кречета. Праздично убраный стол». Гости ждут виновника торжества, которого задерживает срочная операция. Среди гостей — и председатель исполкома Павел Семенович Берест, дожидающийся хирурга не столько с поздравлениями, как по причине выскочившего у него чиряка. Вернувшись, герой избавляет от боли ответственного работника, патронат которого и обеспечивает пьесе благополучную развязку. Почему, творя парадную историю, Александр Евдокимович вдруг создает такой «мелкотравчатый», как тогда говорили, сюжет — чиряк? Неужели нельзя было придумать нечто более социально значимое? Ну, например, переутомление на стройках коммунизма или, на худой конец, внезапно открывшуюся старую боевую рану? Читая эту сцену, невольно вспоминаешь другой исторический чиряк, который 18 ноября 1686 в присутствии мадам Ментенон и военного министра был торжественно удален с ягодиц короля Людовика XIV. Врач, проведший операцию, получил дворянство и триста тысяч ливров, а его помощники — от 40 до 120 тысяч ливров. С тех пор чиряки вошли в моду среди придворных, многие из которых обращались к врачам с просьбой вырезать им несуществующие чиряки. Так недуг приобрел оттенок святости. Не случайно, наверное, наградил им советский драматург особу, принадлежащую к августейшему семейству номенклатурных работников.

Чуть более десяти лет назад, в самом начале эпохи бесплатного сыра, когда общество только попыталось содрать старый паркет, начался и исход Александра Евдокимовича — сначала с театральных афиш, затем — с названий улиц и учебных заведений, со страниц учебников и пособий. Причем ушел он по-английски, не объясняясь. А жаль. Не потому, что не хватает спектаклей по пьесам Корнейчука (сравнительно недавно, уже в новые времена, Виталий Малахов остроумно поставил «В степях Украины»), нет, не хватает мотива: почему он ушел?! И почему ушел так — молча?! Ушел ли он потому, что его пьесы ставили лучшие советские театры или потому, что в тоталитарные годы был председателем Союза писателей Украины и Верховного Совета Украины? Или потому, что был членом ЦК КПСС? Так это ж все теперь у нас почетные люди — персональные пенсионеры и честные миллионеры. Или он ушел потому, что преодолел характерную для сознания советского и постсоветского интеллигента двойственность, которая определяется желанием получать от власти различные блага и нежеланием их отрабатывать? А может быть, потому, что, создав один из самых раскрученных писательских брэндов, до сих пор так и не был никем превзойден по уровню продаж и полученных прибылей? Что ж до претензий к Александру Евдокимовичу в связи с «приукрашиванием действительности», то разве парад — не главный жанр всех времен и народов?

Сколько бы мы ни спорили сегодня о том, «хорошим» или «плохим» драматургом был Александр Корнейчук, трудно возразить против того, что именно ему удалось талантливо написать парадную историю страны большевиков, по которой многие до сих пор изучают свое прошлое. И именно в таком качестве, вытанцовывая на паркете, он не только поднял социальный престиж театра и драматургии на высоту, которая нам, его потомкам, кажется уже и абсолютно недостижимой, но и создал новую традицию, которой до него в Украине не существовало. Возможно, именно в этом и состояла его миссия.

Он ушел тихо. Словно боясь помешать публике, снимающей старый пол, покинул опустевшие залы, спустился по лестнице, вышел из театра, чтобы в скверике на лавочке посидеть, воздухом подышать. И стал наблюдать — как завозят новый паркет. Люди, знавшие его близко, говорят, что человек он был покладистый и любил широкие жесты: после премьеры своих пьес делал актерам дорогие подарки.