История этого проекта проста, как бутерброд. Сиятельнейший граф Клейнмихель садится вместе с архитектором Лукомским в авто и объезжает всю Харьковскую губернию с твердым намерением уложить реестр старинных усадеб оной. Итак, в руках у них — дефицитные фотоаппараты, а на сердце — неясная тревога: ведь на дворе лето 1914-го. Предчувствия не обманули приятелей: Первая мировая война прервала их доблестный труд, и альбом помещичьих старожитностей Харьковщины вышел уже в 1917 году в революционном Петрограде.

Давний перформанс своих славных предшественников ныне повторило харьковское издательство «Райдер», пополнив оригинальный альбом Г. К. Лукомского «Старинные усадьбы Харьковской губернии», оформленный некогда самим Нарбутом, добротными предисловиями и — главное — современным иллюстрированным дополнением. Для того, чтобы заинтересованный читатель смог сравнить то, «что было», с тем, «что осталось». Словом, нынешний коллектив авторов от всего сердца «ударил автопробегом по бездорожью и разгильдяйству» исторической несправедливости, подарив нам уникальное издание.

Архитектор Лукомский не особенно жалует малороссийский контекст, замечая, что «Украина не выработала своего характера барского «ампирного» дома» и «тщетны усилия украинофилов даже такие постройки, как Яготин или Пануровку, причислять к якобы специфически украинским». «Почему во всем огромном пространстве Украины, даже всей России, вдруг возникает такая типичная для стиля Луи XVI постройка? — восклицает автор исследования. — Кто же из русских или работавших в России мастеров мог построить такое сооружение? Никто. Архитектура его не характерна ни для какого мастера».

Понятно, что раздражаться сегодня на высокомерный тон высказываний Лукомского нелепо. Иногда даже забавно сравнить пафос его суждений о слободских храмах, которые напоминают автору церкви Петербурга, с невнятным бормотанием по поводу малороссийской автентики («впрочем, деревянный храм в селе Мерефа запечатлевает все стилевые особенности церковных украинских трех- и пятикупольных сооружений в стиле барокко). Эпигонство в архитектуре тогдашней Слобожанщины особо не удивляет. Ему способствовал невысокий уровень специалистов, согласно Лукомскому, если не «просто чертежников и выскочек», вроде Ярославского, то липовых авторитетов, наподобие Палицына, который только и делал, что «гулял, обнявшись, с другом-соседом по аллеям фруктового сада, беседовал об архитектуре и мебелях».

Впрочем, достается от столичного архитектора не только слобожанским памятникам зодчества, по его мнению, «как будто польским». Одержимый менторством, Лукомский посягает и на «святое», насмехаясь над ренессансными ваятелями Италии. «Разве это «вилла» — дом со всякими службами: коровниками, сеновалами, птичниками и обширными помещениями для приготовления и склада вина?» Что уж говорить про «кватроченты» какой-нибудь Каплуновки Богодуховского уезда Харьковской губернии... Тем не менее, когда Александр І посетил Квитку-Основьяненко в его харьковской усадьбе, он испытал восторг от оранжерей, бронзы и мрамора. «Не во дворце ли я?» — изумлялся император.

Имперский же стиль со времен Аракчеева поддерживали на этих землях всевозможные столбы — придорожные, разделительные, пограничные. «Проезжая по ровным, несколько унылым дорогам, пролегающим по Харьковским равнинам и редко когда холмам, часто встречаешь такие обелиски и пирамиды», — писал неутомимый исследователь в далеком 1914 году. В теперешнюю радостную пору они разве что украсились вывесками «Пост ГАИ».