На исходе XIX века, то есть в самом разгаре тогдашнего теоретизирования вокруг возможного создания еврейского государства в Палестине, состоялся крайне любопытный разговор между политическими и интеллектуальными лидерами того теоретизирования. Между Теодором Герцлем и Максом Нордау. Герцль: «Послушайте, Нордау, оказывается, что там, в Палестине, арабы? Но ведь нам об этом ничего не говорили...» — «Да-да, — столь же растеряно отвечает Макс Нордау. — Нам об этом ничего не говорили».

Возникший проект еврейского государства в Палестине — производное не только от сверхчеловеческих усилий названных лидеров. И не только от еврейского национального романтизма того века. Романтизма, окрашенного отчасти в мессианско-мистические, отчасти в утопически-социалистические цвета. Вообще, тот проект, при всей его исторической уникальности, в сущности, завершает длинную череду в высшей степени сложных усилий патриотической интеллигенции самых разных безгосударственных народов. Поляки. Балканские славяне. Прибалты. Наконец, и украинцы с их так называемым сепаратизмом.

Интересно, что впервые словечко это по отношению к «малоросам» употребила еще в начале 1860-х еврейская одесская газета «Сион». Подчеркивая тем самым свою лояльность...

Словом, позапрошлый век переполнен указанными национальными «проектами». При этом, увы, все те народы — точнее, именно их интеллигенция, их патриотический авангард, — скажем так, не очень чтили ближних и дальних своих партнеров по сходной «безгосударственной» судьбе. Главное-де, удачный исторический дебют и затем финиш «моего» народа — и прежде всего, именно «моего», — а вот вдруг оказывается, «что в Палестине — арабы...». И тому подобное.

И Герцль, и Нордау во многих соображениях, выводах и затем уже в конкретных своих политических жестах — почти гениальны. Но вот их «арабский» просчет — в ту пору еще вполне простительный, впоследствии отозвался непреходящим хроническим кризисом, который время от времени и вовсе преломляется в военные конфликты.

И дело, разумеется, не в том, что Герцль и Нордау, ввиду «арабов в Палестине», не должны были приступать к созданию еврейского государства. Скорее наоборот. Несомненная гениальность этих людей как раз в том и заключается, что их могучий исторический инстинкт подсказывал: у европейского и другого еврейства уже нет иного выхода, кроме спешного создания своего государства. И дело также не в том их указанном географическо-политическом дилетантизме, в ту пору действительно простительным: арабы, по тогдашнему общемировому (а точнее, европейскому) предрассудку, казались народом, некогда уже до конца исчерпавшим свое историческое призвание и предназначение и отныне якобы пребывавшим вне истории. Во всяком случае, где-то на ее обочине.

Но вот в конце 1918-го, на исходе Первой мировой, последний европейский кондотьер и конквистадор Томас Эдвард Лоуренс, тесня турок, вводит свои полчища арабских партизан в Дамаск. И отправляется на тамошний почтамт, где отбивает в Лондон соответствующую телеграмму. И вскоре получает оттуда сдержанный официальный ответ — что ж, английское правительство теперь готово признать арабов так называемым беллигеренс (то есть воюющей стороной).

Вот так в тот дамасский вечер и качнулись весы мировой истории. В историческом времени появилась новая, планету прогибающая, сила. В историю вошел еще один гигантский этнос.

Но ведь в том-то и дело, что незадолго до того события то же самое правительство столь же уклончиво-вынуждено, но все же фактически признало такой же легитимной стороной и еврейских пассионариев, энтузиастов упомянутого палестинского проекта. Последователей-практиков Герцля–Нордау.

И сразу же «началось»... И вот доселе не заканчивается. И дело, кажется, уже не в Израиле и его арабских, скажем так, антагонистах. Запад продолжает старинную, едва ли уже не в столетие длиной, многоходовую ближневосточную партию. Что-то вроде шахматной игры сразу за двух партнеров. Поочередно подсказывая ходы то тому, то другому. Да еще в зависимости от цен на аравийскую нефть.

За последние полстолетия Запад принимал сторону то одного, то другого антагониста. Сегодня, в продолжение той чудовищной диалектики, развитые государства приняли сторону — известно чью... Именины сердца европейского антисемитизма.

И вот именно теперь уместно, наконец, вспомнить еще одну историческую родословную еврейского государства на Ближнем Востоке. Ведь сама мысль о нем возникала у великих идеалистов после бесчисленных катастроф французской революции, пообещавшей в своем разгаре всемирное братство народов (в том числе и французов, и вообще европейцев «Моисеева закона»). Спустя столетие после той революции решительно вся «христианская» и «либеральная» Европа вошла в такое свирепое юдофобство, что два еврейских публициста, Теодор Герцль и Макс Нордау, как-то почти одновременно решили: надобна спешная эмиграция с обезумевшего материка.

В общем, те литераторы, пожалуй, опоздали. Катастрофа европейского еврейства опередила возникновение державы, могущей гарантировать хотя бы жизнь своему народу. Так что Государство Израиль — это исторический продукт не только его инициаторов, его энтузиастов, первых его практиков, но и европейской катастрофы-ХIХ. Катастрофы человечности.

Итак, то государство возникло на Востоке как политическое образование беглецов с Запада. Люди бежали поначалу от англо-французского либерального лицемерия, а затем уже и от германской тоталитарной недвусмысленности.

«Оказывается, в Палестине арабы...» Вполне имеющие право на свою государственность. Только не надо в ее фундамент бросать строительную жертву в виде того государства-беглеца. Есть тема, мимо которой ужом проскальзывает всеведущая европейская и американская историография. Вечный позор западных демократий, в известный период мирового затмения закрывших свои умные глаза на то, что происходило на восточном берегу Рейна... Теперь глаза те как-то подчеркнуто широко открылись на то, что происходит на Западном берегу Иордана.

Сегодня на Ближнем Востоке, в сущности, испытуется сам первосостав Европы: либо ее гуманизм реален, либо является риторическо-филологическим образованием, прикрывающим чудовищный прагматизм.