Летом 1887 года молодой ученый Владимир Вернадский в письме к жене мельком заметил о возможности существования неких «страшных сил», скрытых в глубине вещества. И о том, что их можно «вызвать на поверхность». На исходе уже 1900-х тот же Вернадский думал только об одном: уцелеет ли человечество в связи с устрашающими успехами физики?

Ее интеллектуальная мощь и возможная, скажем так, польза несомненны. Но в том-то и дело, что в лабораториях Геттингена, Кенсингтона или Кембриджа не догадывались, в какой мир они несут неслыханное могущество. «Страшный мир», как сказал лирик Блок, в последний год жизни вдруг заинтересовавшийся ядерной физикой. Скорее всего, сделал он это с подачи своего друга Андрея Белого, уже тогда написавшего: «Мир рвался в опытах Кюри атомной лопнувшею бомбой».

Конец XIX века — это повсеместный духовный кризис. Французские декаденты, чеховская проза, скандинавский театр — всюду расстроенные нервы, душевный сумрак, бесплодное рыскание в психологических глубинах. В той же последовательности и тональности начинаются экскурсы в глубину собственно вещества. С той же неясной целью.

История сохранила эту странную, но несомненную параллель между повсеместным декадансом и физикой. Едва ли не календарное их совпадение. «Киевский мещанин» со смятенной фамилией Треплев в чеховской «Чайке» пишет и представляет пьесу (пьеса в пьесе) о состоянии «мировой души» и опустошенной материи. «Без мысли, без воли, без трепетанья жизни». Боясь проникновения «мировой души» в вещество, отец вечной материи, дьявол, каждое мгновение... производит обмен атомов, и вещество — меняется непрерывно. Пребывая вне «мировой души».

Но дьявол на самом деле находился вовсе не там, где предполагал драматург!

— Едва ли не день в день с созданием монолога французский физик Анри Беккерель обнаружил, что соли урана выпускают невидимые лучи, проходящие сквозь совершенно непрозрачные предметы и действующие даже на тщательно запакованную фотографическую пластинку.

А через несколько лет супруги Кюри с ошеломляющей сегодня наивностью ночью появляются в своей скромной лабораторийке. С тем, чтобы полюбоваться ночным свечением разнообразных радиоактивных материалов... Ну совсем как в «Чайке» — в спектакле Константина Треплева: «Пауза... показываются две красные точки», «Вот приближается мой могучий противник, дьявол. Я вижу его страшные, багровые глаза...»

Вот только на самом деле «мировая душа» оказалась — в случае с ядерной физикой — вовсе не антагонистом, а союзником дьявола. Якобы «отца» якобы «вечной материи».

— Смутным мартовским днем 1896-го в кармане парижского профессорского сюртука засветилась плотно запечатанная фотопластинка — под влиянием «щепотки» соли урана, там находившейся.

А через полстолетия в Хиросиме, во время ядерного взрыва, в подвалах тамошней клиники засветились все запасы фотопленки, предназначенной для рентгенкабинета.

Нет, неверно описал диспозицию мировых сил Константин Гаврилович Треплев. И киевские горожане, спустя где-то лет сорок после Хиросимы, в том убедились. Вместе со всем остальным миром... «Киев? Где это? — спросила у моей знакомой одна арабская дама из Магриба. — А, вспомнила. Это под Чернобылем».

А где Чернобыль? В тени огромной стратегической ошибки человечества, каковой является ядерная физика? Потенциальное ее спасительное значение для людей, яростно ищущих новые «энергоносители», может быть, и несомненно.

Но ведь кому — кому?! — предлагали эту мощь физики? Насквозь кризисной цивилизации. Умеющей лишь скучать да, спасаясь от скуки, готовиться к следующей войне. Год в год с пьесой Треплева и драмой Анри Беккереля будущий пацифист Ромен Ролан пишет свою пьесу «Аэрт», где прославляет войну. Как спасение от повсеместного «застоя». Так что понятно, отчего с началом войны 1914 года английский морской министр Черчилль бежал (!) по коридорам своего адмиралтейства с «выражением счастья на лице...»

А спустя сорок один год его американский собеседник и, некоторым образом выученик, новоиспеченный президент США вдруг узнает государственную тайну: в его распоряжении есть некая бомба. Атомная. «И она может уничтожить целый большой дом?» — «Больше, г-н президент». — «Неужели квартал?» — Больше...» — «Неужели два?!» (Из аутентичных диалогов того временщика истории). Ну, что ж! Тогда нужно ее испробовать. Над Киото... говорите, священный город Японии? Тогда поищем другие, менее священные.

А спустя полвека после Хиросимы американский народ, подвергнутый соответствующему опросу, почти полностью согласился с тем решением своего президента. Дело, конечно, не в народе и его президенте. Дело в том, что из названных лабораторий, — скажем так, на розлив и навынос — вынесли то, что и тогдашнему и современному миру еще не по молочным его зубам.

Да и сами те сверхфизики... Владимир Иванович Вернадский простодушно здоровался, как с добрыми соседями, с филерами, приставленными к нему охранкой. Как к члену кадетского цэка. Так что о его беспомощности затем перед цэка большевистским можно и не упоминать. Можно умилиться нескончаемым анекдотам об эйнштейновской наивности. Но можно испытать и другое, куда более сложное чувство, если вспомнить, что тот, чей мозг, по выражению одного господина, знающего толк в коммерции, «стоил целых империй», был элементарно посажен в США под лубянскую крышу. Откуда он и вовсе рвался в СССР. Сначала «в эмиграцию», а затем уже после войны — «поговорить со Сталиным». В надежде что-то тому «объяснить». Любопытно представить этот разговор. В присутствии руководителя «атомного проекта» Лаврентия Берии.

Сегодня та, условно говоря, «стратегическая ошибка» цивилизации с катастрофической скоростью распространяется уже на вещество живое. «Уклонный человек», по Далю, это — «смирный, тихий, миролюбивый». А теперь взгляните на лица биокарьеристов, готовящихся ныне воткнуть в современный человеческий обиход то, к чему люди сегодня решительно не готовы. По своей бес-человечности.

— В начале 1870-х, примерно в год рождения Резерфорда (и этак лет за сорок до создания им модели атома), Лев Толстой в своем дневнике угрюмо заметил, что наука, любопытствуя, как бы проницает мировое вещество, рискуя «когда-нибудь» его уничтожить. Он прав?