Время меняет ориентиры. Читатели пятидесятых размышляли над формулировками и интонациями. Читателей шестидесятых больше интересуют оценки и фамилии. «Высокая идейность и художественное мастерство — великая сила советской литературы и искусства», — эту программную для эпохи речь Хрущева в 1963-м читали как список советских бестселлеров: хвалят — почитаем, посмотрим; ругают — ну, тогда нужно поторопиться... Тем более что за чтение книг, не вполне соответствовавшим принципам партийности, уже давно (целых десять лет) не сажали.

В своем выступлении «замечательными произведениями советского искусства» Хрущев назвал песню времен Гражданской войны «Как родная меня мать провожала» на стихи незаслуженно обиженного Сталиным поэта Демьяна Бедного, монумент советским воинам в Берлине, созданный скульптором Вучетичем, и памятник Карлу Марксу в Москве, кинофильм «Чапаев», а также роман «Молодая гвардия» Александра Фадеева. Также, помимо мэтров, упоминаются «произведения, в которых с партийных позиций освящается советская действительность» — поэма Твардовского «За далью — даль», повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича» (!), кинофильм Чухрая «Чистое небо» и «некоторые стихи Е. Евтушенко». Несмотря на это, Хрущев не забыл напомнить любимцу стадионов, что сделавший его знаменитым «Бабий Яр» представил «дело таким образом, что будто бы население еврейской национальности в нашей стране кем-то ущемляется». После этого марксист Хрущев сразу же возводил еврейский вопрос на платформу классовой борьбы: с «хорошими» евреями у Советской власти нет никаких проблем: «Мне нравится, когда Давид Ойстрах играет на скрипке», «некоторое время я работал помощником Якова Исааковича Кутикова. Он был квалифицированным рабочим» и даже «евреям присвоены звания Героя Советского Союза… Для примера назову генерала Крейзера, командующего Dторой гвардейской армией во время битвы на Волге». Ну а «плохим» евреям (почему-то упоминаются заместитель мэра Лос-Анджелеса и один из переводчиков штаба фельдмаршала Паулюса, бывший инструктор Киевского горкома комсомола Коган) ничего хорошего от СССР ждать не приходится. О «рассаднике сионизма» — Израиле — Хрущев пока не упоминает, не время.

Не забыл генсек пнуть и «великого кормчего». Правда, осторожно и не забыв вспомнить, что «когда хоронили Сталина, то у многих, в том числе и у меня, были слезы на глазах». Главным виновником всех бедствий советских людей называется «матерый агент империалистов Берия», а также Каганович, который, помимо всего прочего, объявляется отцом формализма и абстракционизма, которых решительно «мочит» вся лояльная общественность. Как об образце абстракционистских увлечений бывшего киевского грузчика, Хрущев вспоминает о театре Советской Армии в Москве: «архитекторам была навязана Кагановичем глупая идея: построить театр в форме пятиконечной звезды… Никто этой звезды не видит и не увидит: на нее надо с неба глядеть».

Главными объектами хрущевского литературно-художественного гнева становятся «Застава Ильича» Марлена Хуциева, абстракционисты, джаз (хотя «некоторые песни в исполнении джаза под управлением Леонида Утесова» Никите Сергеевичу все же нравятся) и Эренбург. Последнему достается практически за все, в том числе и за «Оттепель», подарившую название хрущевской эпохе во всех учебниках истории. Тогда, в 1963-м, Хрущеву не понравилось, что «с понятием оттепели связано представление о времени неустойчивости, непостоянства... когда трудно предвидеть, в каком направлении будет складываться погода. Посредством такого литературного образа нельзя составить правильного мнения о существе тех принципиальных изменений, которые произошли после смерти Сталина»...


О поэзии «Нового мира» образца 1963-го стоит написать уже потому, что в одном из номеров было опубликовано стихотворение, подписанное Леонидом Киселевым. Дебют в «большой литературе» тогдашнего десятиклассника 37-й киевской школы был просто ошеломляющим:

«Еще мальчишкой удивлялся дико:
Раз все цари плохие, почему
Царя Петра зовем Петром Великим
И в Ленинграде памятник ему?

Зачем он нам, державный
этот конник?
Взорвать бы, — чтоб копыта в небеса!
Шевченко, говорят, односторонне
Отнесся… Нет, он правильно писал:

«Це той перший, що розпинав
Нашу Україну…»

Не Петр, а те голодные, простые
В болоте основали Ленинград.
За долгую историю России —
Ни одного хорошего царя».

Одним словом, умерший в 22-летнем возрасте Киселев вполне мог бы стать самым известным русскоязычным поэтом Украины ХХ века. Увы, эта слава досталась харьковчанину Чичибабину.

Прочая поэзия (Самойлов, Твардовский, прогрессивные переводные японцы) неплоха, но, увы, вчистую проигрывает творениям киевского школьника. Особенно с точки зрения шестидесятых.

Из прочего наследия пиитов, достойного внимания, стоит отметить мучительно-актуальную «Трактористку» Радкевича. Великой стране впервые напоминают о нелегкой участи тех, кого она приручила — партийных выдвиженцев с несложившейся судьбой:

«—Эй, делегатка! — муж гогочет, тешится. —
Слетай за водкой… сала, што ль, поджарь… —
Не для нее пред выступленьем тезисы
Теперь писал партийный секретарь».


Советскому народу начинают возвращать его настоящую историю. Частями, и исключительно посредством воспоминаний разного рода правдивости. Публикуют все того же Эренбурга («Люди, годы, жизнь»), который так и не сподобился внятно объяснить, отчего немцы в Восточной Пруссии так боялись советских солдат и вчерашних остарбайтеров. «По Растенбургу меня водил мальчик Вася, которого немцы пригнали из Гродно. Он рассказал, что работал в доме богатого немца, на груди у него была бирка, все на него кричали. Теперь он шел рядом со мной, и встречные немцы учтиво его приветствовали: «Добрый день, господин Вася!» И хотя Эренбург признал, что грабежи и насилия были, но написать о них он не мог. Даже если бы захотел.

Но подлинным прорывом в истории Великой Отечественной можно считать опубликованные дневники Андрея Ковтуна — начальника оперативного отдела Приморской армии — той самой, что отступила из осажденной немцами Одессы, героически дралась за Севастополь и, в конце концов, была брошена Сталиным на произвол судьбы. В них все — «героизм» командиров частей НКВД, соглашавшихся защищать город лишь под угрозой расстрела; бестолковые, разбитые наголову советские десанты; не уничтоженные советские бомбы, захваченные в Керчи и сброшенные на защитников Севастополя и, конечно же, «знаменитый» приказ Сталина, согласно которому эвакуации в Новороссийск подлежали лишь штаб армии и командиры дивизий. Там Ковтун узнал, что «одновременно с нами из Севастополя было эвакуировано 353 человека»…

Дабы избежать возможного упрека в историческом радикализме, «Новый мир» публикует «Автобиографические высказывания В. И. Ленина» (стиль: «—Неужели, — спрашиваю, — с тобой никогда не бывало, чтобы ты урока не приготовил? — Никогда не бывало и не будет! — отрезал Володя»), а также не менее сопливые воспоминания о Якове Свердлове.

Понять редакцию несложно: одним выстрелом можно отбиться от придирчивых партийных бонз и вместе с тем сохранить для журнала право на правду…