Яехал в Одессу с желанием не пропустить ни звука, не спать ни дня, ни ночи, проникнуть в суть концепции, прочесть сюжеты, погрузиться в атмосферу. Как сейчас говорят, «сканировать» фестиваль. А еще меня подстегивало предчувствие изысканного музыкального перфоменса: ведь не секрет, что вот уже восьмой год программа «Двух дней и ночей новой музыки» создается по особым драматургическим правилам. Художественный руководитель фестиваля Кармелла Цепколенко приучила его почитателей к различным творческим кандибоберам, и мне хотелось поучаствовать в этой игре.


Я попал в царство композиторов. Демиургов звукоздания, временно обосновавшихся в зале для дискотек Центра культуры «Украина». Пространство организовано барьерами, барными стойками, столиками и стульями, арматурой осветительных и звуковых приборов таким образом, что напоминает ринг. Точность этого сравнения особенно подтверждают выступления музыкантов-духовиков. Сидящие на стульях скрипачи, виолончелисты и пианисты, прикованные к пюпитрам, не столь динамичны, как подвижные, а иногда и танцующие саксофонисты, валторнисты и трубачи, превращающие сцену в ристалище. Допотопная вентиляция в зале также напоминает голливудские фильмы о боксерах. Ее включают в перерывах между номерами (раундами?) программы, и тогда металлический скрежет и завывание из-под купола продлевает додекафонию. Командный пункт — столик Кармеллы Цепколенко, постоянно освещенный лампой, что придает действу черты брехтовского эпического театра. Отсюда хозяйка фестиваля объявляет каждый номер программы и продолжительность пауз.


Тусовка продвинутых музыкальных креативщиков. В зале и вокруг не только гурманы-музыкоеды, но и модная одесская молодежь. Из услышанного в кулуарах: «Здесь или те, кто въезжает в такую музыку, или студенты университета имени Мечникова». Композиторы и музыканты ведут себя здесь по-особому. За час до исполнения они исчезают из зала и появляются в свете прожекторов на ринге, чтобы прожить отведенный им отрезок звуковремени и снова исчезнуть. К некоторым хочется кинуться, ласкать, успокаивать, благодарить, но они уходят, унося свое состояние в темноту улиц. Счастливые! Они еще слышат отзвуки своих произведений, в то время как ты должен снова и снова погружаться в новые.


Настоящие герои этого многочастного музыкального спектакля. Они на ринге борьбы за звукоизвлечение, достойное замысла. Они на эшафоте страданий за человечество — ретрансляторы чужих (композиторских) мыслей и чувств. Они на пьедестале своих профессиональных побед (попробуйте-ка выучить эти ноты!). Они асы владения суперсложной техникой и виртуозы простоты. В программках их обычно называют исполнителями. Какой риск ассоциироваться с садистически-напористыми, атональными, ошеломляющими сознание пьесами. Какое счастье оставаться в памяти зрителей умиротворяющими и просветляющими. Здесь хочется порассуждать над проблемой исполнительской органики. Мы ведь до сих пор еще замечаем на улице иностранцев. В них сквозит свобода и раскованность, они улыбчивы и беззаботны. Их возможные проблемы спрятаны в глубокие футляры этики. Здесь же, на музыкальном ринге, даже исполняя фаталистические произведения, они радуют своей человеческой состоятельностью, сконцентрированностью, искусством отстранения более, чем наши. Все-таки как еще долго нести нам на лицах маски озабоченности. Как долго надо выгрываться в новую музыку, овладевать ее сложным языком, но при этом не иллюстрировать ее внешне. Фактор нашей материальной несвободы будет влиять на манеру сценического поведения артиста до тех пор, пока он или не отрешится от всего мирского, или государственное жалование будет достойным его значительного места в обществе. Впрочем, по законам драматического действа, в течение нескольких минут музыканты (и их, и наши) не только раскрывали свои артистические способности, но и становились порой любимцами публики. Их обаяние простиралось далее пюпитров, вместе со звуком достигало слушателей и поселялось в сердце, придавая исполнителю черты близкого человека.


Являясь как бы продолжением рук, гортаней, мускулатуры музыкочеловеков, струнные, клавишные, духовые, ударные инструменты, такие привычные, узнаваемые глазом и когда-то милые нашему уху, становятся колюще-режущими орудиями рефлексии, передатчиками напряженного состояния души. Для воспроизведения ужаса человеческого существования современный композитор заставляет музыканта извлекать из инструмента не звуки, а пронзительное отчаяние, истерику, учащенное сердцебиение. После нескольких часов приходит ощущение, что инструменты проживают собственную жизнь, у них свой мир, свои отношения, а люди — лишь придатки, марионеточные приспособления для нажатия струн и мехи для вдувания воздуха. Впрочем, композиторской воле подчиняются все — и музыканты, и инструменты. Бал правит партитура, порой графически причудливая и несуразная. И в этих нотных талмудах начертаны основные заповеди современного бытия.


Он звучит перед каждым номером. Это многочастное соло с вариациями выдающегося перкуссиониста и дирижера, немецкого гражданина мира Бернгарда Вульфа. Всегда улыбчивый Бернгард по совместительству выполняет обязанности президента фестиваля и, используя здешний опыт, создает фестивали в Монголии, Киргизстане, Вьетнаме, Китае и Сирии. Таким образом, одесский фестиваль становится творческим отцом и даже дедом. И это уже великое движение, где Украина занимает крайнюю западную позицию.

Открывая фестиваль, Бернгард Вульф сказал: «Мир становится все меньше, но творческие знания помогают его сохранять в прежних размерах... Быть здесь и слушать — это шанс познать пределы мирового музыкального пространства и направления развития творческой мысли. Творчество не может стоять на месте, потому «Два дня и две ночи» — прежде всего платформа для обмена новыми идеями».


Стокгольмский квартет саксофонистов исполнением пьесы «Наковальня и парашюты» Дрора Фейлера задал тон, обрушив на слушателя поток музыкальной рефлексии. Тревога перешла в отчаяние, финальный унисон прозвучал как угроза смерти. Аудиовизуальная инсталляция «Убегать» Аллы Загайкевич — трио компьютера, электроскрипки и экрана — увела в лабиринты подсознания. Четыре трубача преодолевали гравитацию «Реверсий» Владимира Буланова, используя инструменты как перкуссии. Виталий Возняк виртуозно демонстрировал возможности кларнетов в «Галактической быстроте» Мартина Уэсли Смита и других пьесах, тактично пародируя этнографизм. «Псалом» Арво Пярта в исполнении ансамбля «Гармонии мира» лишь оттенил воцаряющееся состояние всеобщей горячечности и возбуждения. Неоспоримый лидер зрительских симпатий — ансамбль «La Tache» –– в целостно сформированной программе, однако, тут же напомнил о хаосе. Замахивания смычком-кнутом, ритмическая насыщенность и мощь тембральных конфликтов подчеркивали декларацию первого произведения «Будем только втроем»: ансамблевость защитит и сбережет. Формальные поиски монооперы Людмилы Самодаевой «Танец с тенью» — пример честного доосмысления музыкой претенциозного текста. Романтизация индивидуального хаоса и реализм хаоса постановочного. Ансамбль «Timbre Actuel»: грусть, растерзанность — в пьесе Томаса Купша; острота восприятия — в виолончельных пиццикато, ударах смычком по струнам, пережимах на флежолетах «Блуждающего огонька» Людмилы Юриной; виртуозные перкуссии фортепиано, поиск отдохновения и его недостижимость в семи состояниях, грустный юмор — в пьесах Фридемана Шмидт-Мехау. Сольные высказывания музыкантов от «Ориона» заставили думать о значительности исполнителей, о соответствии высказывания замыслу. Призыв валторны, как трубные гласы апокалипсиса («Межзвездный призыв» Оливье Мессиана), растревоженная ориентальность скрипки («Choripdong» Юнг-Кил-Ким), конфликт нежного голоса валторны и агрессивности человеческого дыхания («Эстампы» Арне Мельнес), неуверенные короткие фразы фортепиано вперемежку с обреченностью переворачиваемых страниц — тексты и мысли исчезают («Сообщение» Жан-Люк Дарбелляй). В завершение — терпкий симфонизм полифонического трио («New Work» Ларс Граугард). Образ всеобщей глухоты. Уфф! Тяжело осознавать себя частью такого агрессивного мира.


Сюрприз фестиваля — выступление квартета ударных Одесской консерватории. Сумасшедший ритм, галоп, выкрики, игра в ночных демонов. Несемся в ночь. Благодарные слушатели вызывают музыкантов-мальчишек на бис. Реприза первого дня — саксофонисты-шведы, решившие побороться с довлеющим трагизмом обреченности. Теперь исполненным ими произведениям присущи юмор, игра в этнологию, травестийность — мундштуки без инструментов тоже могут звучать, подражая плачам. Ярко выраженная маскулинность. Умопомрачительные тембральные контрасты. Сценическая свобода музыкантов пробуждает новую энергию слушателей. Спать уже не хочется. Что же завтра?


Австрийский «Kabinetttheater». Вольфганг Миттерер, «Ursonate». Блестящий диалог человека с куклой на культовый текст поэта Курта Швиттерса. Рояль — не просто музыкальное сопровождение, но звуковой образ мироздания, трансформируется на наших глазах. Постепенно его корпус наполняют различные дрожащие, сверлящие, рвущиеся и шумящие предметы. Щипки, вздохи, бормотание, вскрикивание инструмента. Мастерская игра: непроницаемость маски, пастозность, стильность, масштабность куклы — контрастируют с озабоченностью и дробностью поведения человека. Кульминация: дуэт на текст азбуки, трагическое примирение, очеловечивание куклы и окукление человека. Второй выход на ринг ансамбля «Гармонии мира» — калейдоскоп состояний с доминирующей ностальгией. Фрагменты музыкальных автопортретов композитора Владимира Рунчака «Homo ludens» — парад размышлений и поступков, с яркой тембральной характеристикой солирующих инструментов. И опять трио «Орион». Трио Дьордя Лигетти как возвращение к теме смерти. Физически чувствуешь, как человек наблюдает стадии гибели всего живого. Мощное впечатление от трио «Accroche note»: яркое дарование Франсуазы Кюблер (сопрано), сильная натура Паскаля Конте (баян), менестрель ХХI века Арман Ангстер (кларнет). Как бы споря с Лигетти, Виктория Полева своим «Цветением» возвращает человеку право любить и восторгаться красотой. Творческий спор трубы и фортепиано разрешают музыканты — Райнхольд Фридрих и Анна Кириченко. Начав с просветленного Эдисона Денисова, пройдя испытания музыкой Вильгельма Кильмайера, Джячинто Шельси, фортепианно-ударным произведением Арно Фигг, они погружают слушателей в вибрирующую атмосферу «Света» Сомси Сатох. Но солнечный свет увядает, и вновь наступает ночь.


Преодоление конечности своего «я». Функцию репризы второго дня и ночи исполнил «Kabinetttheater». Ольга Нойвирт создала миниатюру на текст Даниила Хармса о старушках, вываливающихся из окон. Суть в том, что, как и текст Курта Швиттерса, он написан в 1932 году. В трактовке австрийских актеров Хармс как бы откликается на вызов Швиттерса. Страшненький юмор пропетых строк «Вечерело. А старушки все падали и падали» умаляет значение смерти, напоминая, что жизнь — театр. В данном случае — театр кукол. Резкий контраст австрийским актерам — проект Кармеллы Цепколенко и Кристофера Лингга «Знесиллям зломленi народи»: кладбищенская музыка для баяна и серии фотографий могил на территории бывшей Австро-Венгерской империи. Нас приглашают на экскурсию по ландшафту мертвых, как бы призывая не оборачиваться, а значит — обязательно пройти сквозь него: ведь любое кладбище имеет свои границы. И опять контраст. Еще более резкий — три неистовых пьесы для ударных в исполнении человека-молнии. Это действо перкуссиониста-шамана, выплясывание жизни у смерти. В момент абсолютного восторга мастерством Генрика Ларсена, после невероятного напряжения чувств, эмоций и мысли, после заключительного слова Бернгарда Вульфа наступает парадоксальная кода. Арена наполняется мусором. Вот партитура нашей жизни. И в эту среду вступает классического вида дирижер. Сосредоточенность его необыкновенна. Замыслы высоки. Движения торжественны. Взмах палочки. Требовательные жесты повиновения... Только вот оркестра нет. Дирижер стоит над свалкой человечества. Исключительно из желания превратить эту музыкальную страшилку в юмористический этюд режиссер позволяет выползти из этого мусора одному саксофонисту. Так и сосуществуют до бесконечности дирижер без оркестра и саксофонист, которому не дано извлечь из своего инструмента ни одного подобающего звука.

Новая музыка нужна, нужны композиторы и музыканты, пишущие ее и исполняющие. Смешно доказывать необходимость подобного отражения мира, нас в нем. Одна из самых сложных функций современного искусства — попытка гармонизировать хаос, обуздать его творчески, на эмоциональном уровне. А значит — очиститься. Какое счастье, что многим людям дана радость музицирования. И как интересно наблюдать серьезных, вдумчивых музыкантов, пляшущих на том же ринге-дансфлоре, с которого они проповедовали, предупреждали и призывали. Но это уже за гранью дней и ночей.


Возвращение. Наконец можно позволить себе искупаться, охладить жар сознания в еще не согревшемся море. И перечесть текст Василя Стуса, пропетый в композиции Ивана Небесного в фестивале-прелюдии, предшествующем марафону «Двух дней и ночей новой музыки». Значит, уже в прологе было послано сообщение мне, слушателю-стайеру:

«Ось i ранок / бiлий, як божевiлля...»