Открывшаяся еще в начале марта выставка «НЮ» в Киевском музее русского искусства опровергает (возможно, увы, лишь временно) грустную статистику вялой посещаемости храмов муз и граций. Ставшая своеобразной увертюрой к 80-летнему юбилею музея, который будет отмечаться осенью, она деликатно напомнила, что обнаженная натура в живописи, графике, скульптуре часто является самым совершенным мерилом красоты. Так что, пока представленные в экспозиции работы снова не отправились в монастырский покой фондов лучшего за пределами России собрания русской живописи, поспешите увидеть в его залах разнообразие интерпретаций этого таинственного и чувственного жанра, шедевры вдохновенного и целомудренного (или не совсем) видения человеческого тела в его нарядной наготе!

К примеру, в штудиях учеников санкт-петербургской Императорской академии художеств чувствуется благородная зависимость от идеалов античности. Эстетика классицизма ревниво оберегала красоту пропорций, лиц, поз. Аллегория, мифология буквально опирались на каноны натуры, обнаженного тела, словно споря с несовершенством будней, «свинцовыми мерзостями» окружения, где красота не мыслилась без богатых интерьеров и утвари, орденских лент, драгоценностей, щегольских экипажей и балерин в кринолинах до пят. Лишь художники-академисты в рисовальных классах предавались процессу освоения основ мастерства, изображая обнаженных натурщиков. Именно рисунок составлял основу «трех знатнейших художеств» — живописи, скульптуры, архитектуры. Графика, или, как говорил Петр I, «градыровальное» ремесло, по тем временам в семье искусств была на положении Золушки...

Сегодня стоит поспорить о «натурализме» академистов. Натурные штудии Антона Лосенко, сложные ракурсы композиций, «мышечная партитура» тела поражают смелой виртуозностью, особенно наряду с измученно-сухим рукоделием иных студентов, рисовавших «без божества, без вдохновения». В античной статуе боргезского бойца молодой Карл Брюллов словно бы заключил в тончайший кожаный покров прекрасно развитое тело, подверг художественному анализу его строение от головы до пят.

Из лучших на выставке — точный и сочный по живописной манере этюд-рисунок Ивана Крамского. В изображении полулежащего натурщика нет никакой литературщины. Есть доказательство права на обнаженность, на «нудистские» откровения человека. Разумеется, для позирования в академии выбирали не только живых Апполонов из числа питерских кучеров, приказчиков или мальчиков на побегушках. Простой, дородный мужик, бородатый, мордастый, востроглазый годился тоже. Наш великий соотечественник Илья Репин в тщательной двухфигурной постановке передал не только «скульптурные» телеса позирующих, но и их физиономические особенности. Фаворитом же среди графических образцов выставки стала выполненная полтора столетия назад и недавно отреставрированная композиция «Олимпийские игры» Верещагина, где «традиционные обнаженные» предстают в пейзаже и окружении персонажей в древнеримских одеяниях.

Новые времена — новые песни, вернее, ню в свободном полете творчества художников рубежа XIX—XX веков. Написанная в эмиграции во Франции, словно в память чистейшей прелести образцах юных красавиц (а среди них и автопортретов) дореволюционного периода, «Спящая натурщица» Зинаиды Серебряковой может служить учебным пособием, поясняющим формальные достоинства силуэта, контура, цвета. А в двух шагах — чудо-акварель Михаила Врубеля «Обнаженная в обстановке Ренессанса». Позирует дородная, ничуть не смущенная своей наготой молодая простолюдинка. Антураж — сборный, как в провинциальном театре или в академических стенах, где все годится для постановочных задач. Художник создает образ, конгениальный по духовности его эскизам росписей Владимирского собора, жемчужным дивам, Царевне-лебедь. Мерцающая перекличка тканей, словно расступающихся перед свежестью женского тела, неясный, скрытый источник света, чуть обозначенный человеческий череп творят атмосферу хрупкой, безмолвной гармонии.

Иная гармония — в вытянутой ножке юнца — героя скульптуры Гинцбурга «Мальчик, который собирается купаться». Упоение водой, купелью, утренней свежестью женского тела, умение обобщать мотив, легко жертвуя отвлекающими деталями, — в скульптурной миниатюре Александра Матвеева. «Злецы и нетерпяшки», по замечанию графика Николая Кузьмина, авангардиста 1910—1920 годов, не знали остановок на путях экспериментов. Юрий Анненков, прославившийся своими иллюстрациями к поэме Александра Блока «Двенадцать», по-футуристически смело деформирует фигуру юноши, как бы строя ее из отдельных элементов. А Сарра Лебедева, напротив, отдает предпочтение слепой контурной линии, и движение тела в ее работе кажется созвучным бегу времени. Игнатий Нивинский остается эстетом. Его модель с вычурно вывернутыми кистями рук словно наслаждается самим процессом позирования в стильно обставленной комнате. Пикантность ситуации подчеркнута деталями одежды: молодая женщина обнажена ровно настолько, чтобы не возникло сомнений относительно благолепия ее фигуры, а грациозная шляпка а la garson (а ля гарсон), черные чулки и туфли призваны неназойливо засвидетельствовать ее отменный вкус.

Рядом с тщательно выполненной гравюрой Нивинского — беглые, легкие, быстрые экспромты Владимира Лебедева и скульптурный монолит Сергея Коненкова. Его модель — не какая-нибудь мамзель-баттерфляй. Великий скульптор выявил сказочно-былинную, патриархальную мощь в женской фигуре, которая перекликается в экспозиции с дородной красавицей Александра Дейнеки времен его увлечения парадами физкультурников.

Разнообразие творческих почерков в полной мере представлено и в «современном разделе» экспозиции. И здесь видит око девиц хороших и разных. Одни словно тают в теплых потоках света, иные любуются своей холодной «балтийской» красотой. Лирический талант Юрия Пименова позволял в самой банальной ситуации объединить бытовой мотив с пейзажем, в котором скромно царит школьница перед вечерним купанием в тихой речке. Трепетно, с душевной смиренностью рисует обнаженную по пояс модель Сергей Шишко. Неясный вихрь возносит в «одиночество вдвоем» героев Зои Лерман. Чуть лукаво играет с откровенно декоративным колоритом Выродова-Готье. Обе ее обнаженные вовсе не позируют: они обитают в своей среде, уютной, мажорной. Александр Сухолит — безусловный мастер обнаженной натуры, его основной мотив — «плоть, почти что ставшая духом», юность, первая любовь, высокая страсть, доброе, желанное, благословенное материнство. Как предтеча к этой святой миссии — скульптурная композиция Юлия Синькевича: юные влюбленные, еще не изведавшие житейских потрясений и разочарований. Почему эти работы тревожат и возвышают душу? Откуда эта тяга к классически ясным формам и опытам отчаянного экспериментирования, как в экспрессивном «Ню на темно-синем фоне» питерского художника Волосенкова или в пастозном, почти рельефном изображении Михайловым могучего библейского героя? Было бы нелепым заблуждением думать, что в процессе создания образа обнаженной модели лицо как бы уходит на второй план. К примеру, рисунок Андрея Чебыкина перерастает условные границы жанра, а по обобщению переходит от портрета к символу свободы, достоинства. Черты лица и торса не пересказаны графически. Зрителю остается собственное право на свободу и достоинство в восприятии и право на воспитание или открытие в себе этого чувства. Обнаженность иногда становится синонимом доверия и нежности, не требующим доказательств.

Примечательно, что на днях в помещении Фонда содействия развитию искусства открылась небольшая выставка эротической графики Андрея Чебыкина, приуроченная к презентации изящно проиллюстрированной художником книги луцкого поэта Василя Простопчука «Блаженнiсть». Лирическая графическая сюита на стенах — словно примавера в дюжине зеркал. Глядишь, в одном из них мелькнет и лицо художника. Или лица его предшественников. Весеннему провидению было угодно, чтобы состоялась перекличка обнаженной красоты между улицей Терещенковской и Подолом. Новое платье королевы прекрасно без прикрас. Это понятно даже андерсеновскому мальчугану.