Как-то в интервью Мессиан признался: «В течение всей моей композиторской жизни я сталкивался с четырьмя трудностями, которые с годами возрастали и в конце концов стали четырьмя драмами. Эти трудности, эти драмы — суть ритм, колорит, пение птиц и вера». Он не понимал, как можно не видеть в его музыке красок, не различать пения птиц, путать ритм с ровными длительностями. И уж совсем было для него непонятно — как можно быть атеистом.

Если для современной музыки важна проблема интонационной бдительности (как бы не показаться смешным, не вызвать непредвиденные ассоциации каким-то мелодическим оборотом), то Мессиан намеренно отрекается от рефлексии «гордого» композитора. В каком-то смысле он наивен, доверчив ко всему, в том числе к прошлому. Восхищаясь многими произведениями Клода Дебюсси и Игоря Стравинского, вряд ли он был способен понять и принять их безоглядную ироничность. Мессиан аскетично ограничивал свое творчество собственной уникальностью — не имеющим аналогов синтезом католического неотомизма, восточных традиций и «музыкальной орнитологии», буквального подражания птичьему пению.

Что-то сакральное было в пристрастии Мессиана к птичьему пению. Он гордо вспоминал, как с фанатизмом исследователя «нотировал пение птиц как музыкальный диктант — с карандашом, резинкой, бумагой — на природе и в кабинете». Записывал, подбирал комбинации тембров, соединял. И просто начал понимать язык птиц, изо всех сил стараясь не очеловечивать его в своих сочинениях, не употреблять по отношению к нему «антропоморфные» эпитеты и, соответственно, не использовать при его передаче традиционные приемы музыкального изложения. Дабы не исказить самые совершенные звуковые красоты. Композитор утверждал: «Во Франции я могу без колебаний определить на слух пение пятидесяти пород. Примерно 550 других пород, живущих во Франции и в Европе, я могу определить, предварительно подумав...». И даже в диалоге с птицами Мессиан пошел по пути самоограничения, имитируя их хор в «Пробуждении птиц» средствами симфонического оркестра, в «Экзотических птицах» камерным составом инструментального ансамбля, а в своем знаменитом «Каталоге птиц», демонстрирующем в изобилии (более двух часов кряду!) красоты французской фауны, оставив только фортепиано. Одна лишь «ария» тростниковой камышевки длится здесь около получаса, концентрируя в себе «суточную норму» вокальных возможностей пернатой: ее пение от рассвета до рассвета. Возможно, в птичьих руладах Мессиан слышал отзвуки ритмически раскованных невм григорианских хоралов и гибкость ионических стоп греческого метра, и изгибы мелодики восточных напевов и наигрышей, и даже шопеновское рубато. При всем желании сохранить аутентичность собранного в разных странах «птичьего фольклора», Мессиану приходилось с болью в сердце идти на некоторые компромиссы со своими убеждениями и «грубо очеловечивать» трели и рулады, приспосабливать их к ограниченным возможностям традиционных инструментов — замедлять темп, снижать регистр, укрупнять интервалы до полутона.

Впрочем, даже в преподавательской работе Мессиан не слишком доверял фанатичной бескомпромиссности. Иначе Янису Ксенаксису, первоначально получившему архитектурное и математическое образование, пришлось бы с нуля заняться изучением основ традиционного музыкального языка, а не основываться в своих произведениях на принципах точных наук. И не известно, стал ли бы он после этого Ксенаксисом. Даже с Пьером Булезом, беспрерывно против всего восстающим, Мессиан сумел найти общий язык и даже попытался ему «внушить если не Веру и Любовь, то хоть немного Надежды».

Пантеизм мироощущения Мессиана предопределил насыщение его партитур звуками природы, «музыкальным натурализмом». К традиционному инструментальному составу композитор присоединил геофон — плоский, наполненный свинцом барабан, звук которого напоминает шум гальки от набегающей волны, эолифон — «машину ветра», сконструированную из шелковой ткани, натянутой на вращающееся ступенчатое колесо. И эти, казалось бы, самые «естественные» инструменты в привычном слуху «условном» звучании оркестра почему-то воспринимаются ирреально, даже фантастично. А Мессиану, наверное, казалось, что он просто пытается поставить музыку с головы на ноги.

В знаменитом мессиановском «Квартете на окончание времени» именно птицы символизируют свет и наслаждение, противостоят пресловутому Времени, олицетворяемому Бездной, которую музыкант так глубоко прочувствовал во время Второй мировой войны, оказавшись плененным в концентрационном лагере. Именно там 15 января 1941 года состоялась уникальная в истории музыки премьера. При всем восхищении слушателей того памятного концерта, вряд ли они подозревали, что пианист, играющий перед ними в составе квартета на расстроенном инструменте, после смерти будет причислен к лику святых католической церкви и станет еще ближе к своему предтече, проповедовавшему птицам, — Франциску Ассизскому.

В католической музыкальной традиции Мессиан был настоящим Мессией. Скептически относясь к традиционализму в музыке, которая, как он считал, «всегда ждет нового гения», он настойчиво утверждал неразделимость искусства и религии. И даже находясь на вершине композиторской славы, продолжал оставаться штатным органистом церкви Святой Троицы, играя людям и птицам.