Понемногу стихли страсти по театральной премии «Киевская пектораль» — церемонии в этом году, как никогда, помпезной и в канун выборов прошедшей в присутствии официоза высшего ранга. Несмотря на множество уничижительных отзывов в прессе по поводу этого события, какой-то утешительный след после него все-таки остался. И не только из-за подаренных Александром Омельченко актерам квартир и вручения многим достойным людям театра почетных званий. Я, как и многие, испытываю сожаление от того, что ряд интересных работ остался жюри незамеченным, но должна сказать, что и немало присужденных наград представляются мне оправданными.

Но взяться за перо меня вынудило отнюдь не желание восстановить справедливость. В конце концов, любой творческий конкурс — лотерея, и любое жюри имеет право на свое субъективное мнение. Куда больше беспокоит меня то, что происходит сегодня вокруг театра. Все чаще от артистов, режиссеров, художников приходится слышать горькие сетования по поводу газетных публикаций и отзывов об их работе. Я имею в виду не аналитические рецензии в «серьезной» периодике, но отсутствие более или менее регулярных информативных обзоров киевской театральной жизни в прессе, с одной стороны, и тональность ряда опусов в многотиражных газетах, полных априорной недоброжелательности, необоснованной желчности, порой доходящей до хамства, — с другой. «Иногда кажется, что «они» (журналисты. — Л. С.) нас буквально ненавидят», — услышала я недавно от знакомого актера.

Как-то Александр Калягин, имея в виду сомнительное панибратское удовольствие рецензентов — боднуть талант, заметил: «Не надо похлопывать нас по плечу, у вас на руках остается позолота». Речь не идет о том, что к театру надо относиться, как к оранжерейному растению, и не замечать его промахов и неудач. Но даже у «ядовитых» журналистов талант острословия и парадоксальность мысли должны все-таки сочетаться с чувством меры и такта. Не говорю уже о том, что критика чьих-то творческих усилий само собой предполагает собственную профессиональную безукоризненность. И на какое уважение может рассчитывать критик, если актеры под гомерический хохот цитируют перлы из его статей вроде «спектакль плохой, но я смотрел его с большим интересом» или «откровенный провал, но на актера N нужно водить студентов учиться». Такая поверхностность и неряшливость мысли только способствует недоверию и пренебрежению к печатному слову и журналистам.

Предложив одной из популярных газет небольшой обзор самых посещаемых в Киеве спектаклей, я услышала: «В нашем отделе культуры о театре почти не пишут, это не наш формат, идите в «Столичные новости». (Хорошо, что не послали дальше.) И я пошла. Ну да ладно, черт со мной. Я — не в формате массовой газеты, наверное, я и не в формате «СН», но хочется знать: в чьем «формате» зритель с его пристрастиями, благосклонностью или неприятием?

Критики лениво утверждают, что современный театр — на обочине общественных интересов. А может, это они на задворках и не хотят заметить в своем высокомерии любопытных и напряженных творческих усилий и поисков и затем привлечь к ним внимание общества? Может, они должны просвещать публику, подсказывая ей, где пульсирует «живой» театр, и упреждая ее от посещения сляпанных на скорую руку, как для слаборазвитых стран, антрепризных спектаклей? Не так давно я видела привезенное из Москвы подобное зрелище, куда здравомыслящий зритель попадает именно по неведению, привлеченный громкими актерскими именами. И ни в одной из киевских газет после этой беззастенчивой халтуры я не встретила хоть короткой язвительной реплики. Ладно уж, пусть журналисты поберегли желчь. Но кто, как не киевские рецензенты, могли бы рассказать публике, что ту же, что и московские «чесовщики», пьесу «Азалия» филигранно играют у Ирины Клещевской в театре «Колесо»? И на этом спектакле я, зритель, чувствую, что для режиссера и актеров я самый главный «формат».

Кто только из рецензентов не поизгалялся над спектаклем «Лев и Львица» в Киевском Молодом театре. Я же пришла на него совершенно свободная и непредубежденная, отставив в сторону багаж виденных великих спектаклей и ролей; пришла просто заглянуть в творческую лабораторию мэтра украинской сцены Богдана Ступки. И оказалась вознагражденной: магия театра и игры великого артиста втянули меня, как в воронку. Сосредоточенная тишина зала, вибрирующая в унисон актеру, — разве это не одна из главных целей театра? Может быть, эти минуты надо иногда переживать и театральным рецензентам? Не способностью ли к такому чувствованию поверяется честность и добротность их ремесла?