Работающие в Большом собираются вместе только на прогонах премьер. Хорошо, когда прогонов два — за один раз зал в 2200 мест не может вместить всех, кто красит и расписывает ткани, кроит и вышивает, шьет пачки и пуанты, завивает парики и клеит бороды, лечит танцующим ноги и спины, а поющим — связки, чистит красный бархат обивки и заставляет сиять зеркала и позолоту...

В первый сезон Большого их было около ста человек. Сегодня — две тысячи шестьсот. Большая часть — женщины. Для них Большой театр — не изображение на сторублевой купюре и не раскрученный на весь мир брэнд. Большой театр — их дом. Хотя порядки в нем иногда устанавливают другие.


Когда в XIX веке здесь выступала великая балерина Фанни Эльслер, на заезжую знаменитость обрушился с ярусов разноцветный дождь из цветов: с левой стороны бросали только красные, с правой— только белые, опять с левой — синие. Теперь подобные экстравагантные выходки, если на них способен наш рациональный век, запрещены службой безопасности: букет, скажет вам строго капельдинерша, отнесите в 16-й подъезд, в правый бенуар, и напишите записочку кому.

В здании Большого есть «особая зона», закрытая для обитателей театра. Нынешние ее хозяева — первые лица государства, их гости и охрана — могут попасть сюда через отдельный вход, ни с кем не встречаясь. В этой зоне был даже особый лифт (правда, теперь его размонтировали), построенный для генсека Черненко, который почти не мог самостоятельно передвигаться, но еще способен был безучастно смотреть на великую сцену.


У пульта за сценой, оборудованного двумя мониторами (на одном — «картинка» сцены, на втором — оркестровой ямы), рядами кнопок и микрофоном громкой связи, похожим на телефонную трубку довоенного образца, находятся ведущие режиссеры спектаклей. Это к ним может подойти озабоченный администратор: «Прижми 5 минут (задержи начало спектакля на 5 минут), народу мало, скользко, все бегут». А они строго ответят: «Три минуты, так и быть, прижму». По команде «ведущих» дается звонок, открывается занавес, освещается сцена (есть спектакли, в которых за 40 минут — 60 перемен света), они вызывают на сцену солистов и кордебалет. Со стороны это выглядит так: человек водит пальцем по раскрытому клавиру, перелистывая страницы, следит за сценой и оркестровой ямой на экранах, нажимает на кнопки и отдает команды в трубку. И все это одновременно.

Все «ведущие» Большого прежде выступали на этой сцене. Например, Валентина, которая сидела за пультом, когда давали оперу «Царская невеста», 33 года пела в хоре Большого.


Справа от Валентины, в каком-то полуметре от сцены, в тот вечер включился еще один, третий экран, и на нем появилось изображение оркестровой ямы. Когда солист, поющий партию Григория Грязного, затянул знаменитое «С ума не йдет красавица», стоявший по соседству мужчина в джинсах закрыл глаза и начал раскачиваться на носках. Вступил хор, и прохаживающийся в кулисах бородач забрался на тумбу и стал размахивать рукой. При этом у него в руке появился зажженный фонарик. Отражение его огонька тут же заплясало в кулисах с другой стороны сцены. Но это было вовсе не отражение — там тоже стояла тумба, и на нее тоже залез человек, размахивающий рукой с фонариком.

Вскоре выяснилось, что люди на тумбах помогали хору не «разъехаться» с оркестром. Хору во время спектаклей часто не видно дирижера, и движения дирижерской палочки для него повторяют, сверяясь с монитором, хормейстеры, спрятавшиеся в кулисах с обеих сторон сцены (фонарики нужны, чтобы хору было лучше видно).


Противника Григория Грязного, безжалостного Малюту Скуратова, на наших глазах создала из совершенно мирного на вид солиста Большого Александра Короткого милая женщина-гример по имени Надежда. Она натянула артисту на голову парик, размяла в руках кусочек гуммоза — похожего на пластилин материала, налепила его певцу на нос, и через минуту у того был новый, хищный нос. Потом выкрасила ему черным веки и нарисовала жесткую линию рта. Когда Малюта был совсем готов, гример спросила: «Саша, ну как, удобно?» В ответ артист пропел пару фраз и ответил, что все нормально. Проверял он, как ни странно, вовсе не новый нос, а парик. Парик может изменить качество звука, поэтому певцы проверяют парик на голос (или наоборот?) и просят гримера укрепить искусственную шевелюру то повыше, то пониже.


В своих лучших париках Большой театр пел и танцевал в 50-е годы. А все потому, что мордовские девки в те времена еще чтили традиции и ценили семейные узы. Волос, привезенный из Мордовии по осени, когда там справляли свадьбы и стригли косы, после опыта закупок в других регионах, был признан самым качественным — был толстым, прекрасно выглядел и хорошо завивался щипцами.

Позже нравы в Мордовии, видимо, пришли в упадок, потому что Большой начал приобретать волосы иностранные, да к тому же искусственные. Сегодня снова предпочитает отечественное и натуральное. Правда, парики перед открытием сезона не везут, как раньше, в лес, чтобы окунуть в бензин и развесить на деревьях. Теперь сплошная проза — парики стирают в кастрюле, в порошке, а сушат на болванках.


Стойки для этих болванок — довоенного производства. «Когда я пришла, они уже были»,— вспоминает гример Юлия Михайловна Шарова. Она пришла в цех в 1943-м.

Юлия Михайловна больше всего жалеет о том, что не записывала изо дня в день, сколько, каких и кому сделала гримов. «Красоту гримом не испортишь», — объясняет она, не замечая, что говорит афоризмами, достойными Раневской. Но гримировать иногда все-таки жалко: например, когда красивую женщину, солистку, приходится превращать, скажем, в Плюшкина. Или вот Тамара Синявская и Маквала Касрашвили в театр пришли девочками, а ей приходилось делать из них старуху Мавру Кузьминичну, зубы замазывать черной краской. Впрочем, вчерашние звезды Большого на нее не обижались. Зато нынешние, даже если Юлия Михайловна делает из них старую графиню в «Пиковой даме», хотят выглядеть помоложе. «Да как же моложе? — удивляется она. — Ведь Пушкин что про нее писал? Глубокая старуха».

В свой первый сезон в театре Юлия Михайловна зарабатывала в месяц 100 рублей — на эти деньги можно было купить плиточку шоколада или два мороженых. Что может она позволить себе сегодня, не рассказывает. Так упорно скрывают свои доходы только люди, которые их стесняются.


Гримируют артистов в специальных рубахах и для сцены одевают уже полностью загримированными. Балерины в свои пачки вшагивают, а костюмеры потом их застегивают и зашивают. На лифе балетной пачки сзади от семи до девяти застежек-крючков, справиться с которыми сама балерина не в силах. Пачки солисток, которые могут невзначай расстегнуть партнеры, держа балерину за талию, поверху застежек еще и зашивают. Здешние девушки-костюмерши — виртуозы зашивания. Когда на гастролях в других театрах балерин Большого зашивают чужие, у них то иголка застревает, то нитка рвется. А свои делают это за секунды. Танцевать «зашитыми» часто хотят и артистки кордебалета — так, уверяют, лучше сидит пачка. Теперь представьте себе 30 балерин (именно столько их одновременно выходит на сцену, например в «Баядерке»), которых надо быстро застегнуть, зашить им лифы и разрезы на юбках, а в антракте всех переодеть и перешить.

И все же в женском костюмерном цехе легче, потому что им не приходится таскать на себе неподъемные костюмы, шубы и кафтаны. Так говорили нам женщины, работающие в мужском цехе. Поющий Бориса Годунова бас Владимир Маторин — человек не хлипкого сложения. Но даже он не может сам, без помощи двух костюмеров, облачиться в тяжеленную «шубу» царя Бориса. Этот расшитый камнями и золотом наряд для торжественных царских выходов тянет килограммов на 30. Как артист в этом облачении еще и поет, остается загадкой.

Кстати, по мнению монтировщиков декораций, «Борис Годунов» — и один из самых тяжелых (по весу) спектаклей Большого театра.


Декорации для спектаклей Большого обычно, изготавливаются в художественно-производственных мастерских театра. 250 умельцев и умелиц — закройщицы и портные, ручницы (нашивающие на костюмы бусинки и тесемочки), вышивальщицы, красильщицы тканей, пастижеры и шляпницы, живописцы, столяры и слесари и много-много кто еще, для кого в 20-е годы даже построили отдельное здание, — вынашивают вместе с постановщиками, музыкантами и артистами новые спектакли Большого. Вынашивают месяцев примерно девять, как ребенка.

И конечно же, здесь делают пуанты. В 2000 году балерины Большого износили их 7200 пар. Недавно из обувного цеха ушла на пенсию одна очень немолодая женщина. Работала она на сложном участке — вручную выкраивала заготовки для балетной обуви. Изо дня в день. 57 лет подряд.


Знаете, что ответила балерина Марианна Рыжкина на вопрос, почему солистки балета сами пришивают ленточки к пуантам, хотя это могли бы делать те, кто шьет их в мастерских? «Вы видели их руки, все в клею, они же все делают вручную, кроят, клеят, прошивают иголками. Целыми днями сидят, у них, наверное, дико болят спины. Заставлять их еще и ленточки пришивать было бы жестоко». Женщины, которых так жалеет Марианна, наверняка точно так же переживают за нее, крутящую свои бесконечные фуэте и стирающую ноги в кровь.

Вам, кстати, не приходилось наблюдать за Сильфидой, разбивающей молотком каменные носки своих пуантов, чтобы жестким остался только пятачок, на котором стоишь? Между прочим, привычное для балерин занятие.

В Большом, не удивляйтесь, есть своя поликлиника, и немалая часть из 125 театральных врачей лечит натруженные голосовые связки (кстати, врачей-фониаторов Большого, наблюдающих за этим тонким инструментом, часто навещают Алла Борисовна Пугачева с супругом), суставы и позвоночники. Хотя пора бы уже лечить и нервы. В Большом такая конкуренция, что многие не выдерживают. У исполнительниц характерных партий, танцующих не на пуантах, а в специальных туфлях, устроить неприятность конкурентке называется — подпилить каблуки. Светлане Тиглевой, танцующей колдунью Мэдж в «Сильфиде», каблуков, к счастью, не подпиливали. Но на последнем спектакле, когда по ходу действия ее Мэдж опрокинула в рот кубок с вином (ясное дело, он должен был быть пустым), на артистку полилась вода. У нее сразу же потекли ресницы и промок приклеенный нос, танцевала она с одной мыслью — как бы прямо на сцене нос не отвалился. А балерине Марианне Рыжкиной как-то подрезали резинки на лифе. Ей повезло, потому что одна резинка отлетела после первого выхода и Марианна успела ее пришить, а вторая — когда она уже дотанцевала вариацию. Но если бы они оторвались, когда она прыгала или крутила фуэте, лиф бы упал.


Если вы думаете, что убирают Большой театр не 90 немолодых строгих женщин, которые встречают зрителей в фойе, у лож и балконов, а кто-то другой, то вы ошибаетесь. Почти все они — пенсионерки, почти все — с высшим образованием, попадаются даже кандидаты наук. Особенно тяжело им приходится в субботу и воскресенье, когда спектакли идут утром и вечером, выходной один — понедельник. Людмила Петровна Ширина думала, что поработает года два, а задержалась в Большом на 20 лет. Ее владения — на правой стороне второго яруса. Это 10 лож, то есть 60 стульев, 10 дверей, 10 зеркал и 10 «щечек» (обитая бархатом внутренняя часть ложи) плюс полбалкона (еще 60 стульев), которые надо содержать в порядке. За два с половиной часа до начала спектакля она начинает наводить чистоту, потом провожает зрителей в ложи (старомодно упрекая опоздавших: «Как же можно, это же Большой!»), домой после спектакля добирается в начале первого. Говорит, что тяжело, конечно, но на пенсию не проживешь. И потом, ведь здесь, в Большом, — все для души. Бывает, придет на работу больная, а послушает арию и все забудет.


Между прочим, золотое убранство роскошных фойе и зала Большого — тоже женских рук дело. Когда позолота тускнеет, в театре появляются женщины, заново покрывающие все сусальным золотом под пристальным оком мужчин-охранников. Из специальных конвертиков-мешочков они вытаскивают, нацепив на ворсинки специальной кисточки (взять руками невозможно) тоненькие, толщиной в доли миллиметра золотые пластинки. И потихоньку переносят их на узоры. Для такой тонкой работы подходят только нежные женские пальцы.


Дирижера оркестра и солистов, исполняющих в спектаклях главные, как здесь говорят, «машинные» партии, привозят в Большой на служебных автомобилях. Говорят, обычай был заведен Екатериной Фурцевой, а подвигнул ее на это забавный эпизод: однажды, когда в театр явился Брежнев, в оркестровой яме не оказалось дирижера — он застрял в лифте собственного дома. С тех пор основному составу не дают застревать ни в лифтах, ни в пробках, а после спектакля доставляют домой. Все прочие добираются из театра сами. В юбилей Майи Плисецкой, который затянулся далеко за полночь, чуть не половина гардеробщиц и капельдинерш попросилась переночевать в театре (откуда у пожилых женщин деньги на такси?). Им разрешили. Интересно, каково это — проснуться в Большом театре?