Истории, по уверению знатоков, времена непереходные неизвестны. Да и в малоустойчивом характере земной поверхности убедиться, оказывается, не так уж сложно. Достаточно только ступить на затейливо изукрашенный плиткой киевский грунт и направиться к эпицентру нынешней ремонтно-строительной активности — узкому перешейку между площадью Толстого и Бессарабкой, как вся географическая премудрость уяснится сама собой. Пологие и отвесные, в ребристых складках ступенек или гладким шлейфом струящиеся вниз, закованные по старинке в гранитную броню или заманчиво блестящие новомодным пластиковым оперением — отовсюду с тайным людоедским оскалом щерятся здесь бесчисленные пасти не обжитого пока, незадымленного и недостроенного подземного пространства. Миновать этот не виданный прежде туннель у того, кто вздумает перебраться здесь с одного крещатикского берега на другой, нет, разумеется, никакой возможности. (Возможность-то, впрочем, есть — перебежать злополучные метры поверху, не снисходя до трусливой подземной осторожности; жаль только — чревата она непривлекательной перспективой вмиг оказаться на глубинах, устроенных куда более сложно, чем самый хитроумный подземный переход.) Диковинная же утроба этого подземного чудища способна, кажется, поразить самое пылкое воображение. Рассыпанные чьей-то прихотливой рукой, здесь в удивительном, волнующем беспорядке соседствуют категорически несоединимые, на первый взгляд, предметы: кроссовки и чайники, хрустальные люстры и швабры, бриллиантовые ожерелья и банальнейшее хозяйственное мыло, заморские «Таймс» и «Гардиан», наконец, и неистребимые отечественные «Кролики». С размеренной чопорностью обстановки какого-нибудь мало-мальски вместительного универмага это фонтанирующее подземное изобилие не имеет, понятное дело, ничего общего, да и не в обстановке, не в отсутствии настоящих прилавков и указателей здесь, собственно говоря, суть. Просто до недавнего времени за купальником ли, диваном или «вискасом» не принято было отправляться в переход, и не заштатный к тому же, а самый что ни на есть центральный. Вырванные из обжитого магазинного интерьера, сошедшие со своих привычных мест ради случайного и недолговременного соседства в переходной толчее, все эти не узнаваемые простым человеческим глазом вещи приобретают здесь возможность что-то и вправду очень значительное, непереходное растолковать нам о нашей собственной жизни. Хотя бы о том, как легко рядом с ними ощутить или потерять свой подлинный масштаб. Или о том, как мучительно на каждом шагу выбирать между утонченностью и безвкусицей. Или, на худой конец, о том, как беспомощно-неуютно живется огромным и никому не нужным существам вроде металлического рыцаря в латах, к которому из сострадания, наверное, каждому так хочется прикоснуться...

Мы шествуем под пристальным взглядом этих сомкнутых рядами вещей, куда-то пролетаем, ныряем в метро, упиваемся танцующей легкостью собственных движений, не замечая за недосугом, что не мы, а они — настоящие хозяева здешнего мира: их мелькание, их неразличимость и пестрота задают ритм наших шагов, их соблазнительная новизна заставляет нас изменить походку, отодвинуть якобы неотложные дела, беспечно пуститься в нескончаемое перемеривание, натягивание, разглядывание... И даже изящнейшие па — наклон, поворот, растерянный взгляд в поисках зеркала, многозначительные пробы на стойкость и прочность, которые мы проделываем у каждой витрины, давно уже выбраны за нас самими вещами. И никому теперь не под силу остановить этот ни на минуту не стихающий пляс — под чужую музыку, по чужому сценарию, на потеху глядящим на подземную муравьиную метушню с высоты...

Вот ведь еще что удивительно: оказывается, создатели грандиозного бессарабского лабиринта даже имя своему детищу выбрали как нельзя более подходящее. Наше прожорливое подземное существо называется отныне Метроградом. Титул, конечно, и полновесный, и звучный, да только выходит как-то уж больно похоже на Петроград. Тот самый, недолговечный — еще не Ленинград, уже не Петербург. Почти как у нас: еще не преисподняя, уже не мостовая. Метроград, одним словом. По-нашему — переход.