Сначала петербургский «ИНАПРЕСС» издал роман Пьера Дрие ла Рошеля (1893 — 1945) «Жиль», потом издательство «Владимир Даль» с любовью и тщательностью выпустило его «Дневник» 1939 — 1945 годов, а затем и теоретический труд — «Фашистский социализм» — самую скандальную книгу Дрие. До полного собрания далеко, но выборка довольно репрезентативна. Дрие, с одной стороны, один из самых знаменитых французских писателей середины ХХ века, признанный классик; с другой — интеллектуал-маргинал, вошедший в литературу в толпе сюрреалистов, но трансформировавший литературный радикализм в политический: Дрие «заболел» модными в 1930-е гг. в Европе идеями фашизма, понятого как радикальное обновление изжившего себя демократического буржуазного мира. Он сильно напоминает Э. Лимонова.

Я сосредоточусь лишь на «Дневнике». В нем собраны все идеи Дрие, это самая «литературная» книга, притом лучшая. Как писал Розанов, порок живописен, а добродетель так тускла. Патологическая конструкция психики Дрие сделала его дневник явлением несомненно интересным и живописным. После «Жиля» Дрие осознал, что великий романист из него не вышел, и решил написать наконец-то, что обессмертит его имя. Это «надвременной» дневник, напоминающий «Опавшие листья», «Мимолетное» и другие подобные книги Розанова сплетением двух тем: национализма, замешенного на крутом антисемитизме, и секса. В основе прорыва в вечность — полная откровенность. Выпотрошив себя до конца, Дрие больше не нуждается в жизни, да, видимо, уже и не способен на нее. Узнав, что новая французская власть выдала ордер на его арест, Дрие принял гарденал и оставил включенным газ. Но это, как мне кажется, лишь внешний повод. Еще в ноябре 1942 года, как только наметилось поражение немцев в Сталинграде, он мечтает о героическом финале: «Я хотел бы избежать глупой смерти во время бунта консьержек или понести унижения от евреев...»

Для Дрие фашизм — надежда на разрушение до основания, очищение и обновление: «Гитлер не будет церемониться с Францией. Во-первых, он захочет ее полностью оккупировать, чтобы очистить ее от евреев, масонов...» (25.05.1940). «С другой стороны, чего можно ждать от Москвы?.. Теперь я не вижу там ничего, кроме обломков Запада и немощи русского народа. В Москве, как и Вашингтоне, бросается в глаза слабость западного рационализма... Гитлеризм представляется мне прежде всего грубой физической реакцией, при помощи которой человечество подстегивает себя время от времени... Уставшая душа ищет новых сил в животности» (10.05.1940). Примечательно, что поражение нацистов заставляет Дрие признать «наилучшими фашистами», самыми варварскими и исторически молодыми, русских: «...Немцы выглядят стариками по сравнению с русскими подобно тому, как стары мы в сравнении с немцами... Русские уже не коммунисты. Но тогда они — фашисты» (22.04.1942). К 1944 году остается одна надежда — на Сталина: «Ленин и Сталин, похоже, ближе, чем он (Гитлер. — М. З.), к жестокой стороне Ницше». Сталин, мечтает Дрие, произведет окончательную чистку Европы и мира.

Первыми надо зачистить евреев. В XIX веке мечтали об их поголовной стерилизации, Дрие думает о ликвидации и потому восхищен Гитлером. Психологически ненависть Дрие к евреям примитивна, ибо проистекает из его ненависти к могуществу, основанному на деньгах, из зависти к более удачливым конкурентам. Но еврей для него — не только образ «чужого», врага; он выполняет функцию еще более важную — помогает побеждать капитализм национализмом, добившись состояния идеального сплочения и примирения всей нации. Еврей призван помочь преодолеть несправедливости капитализма, а общая ненависть к нему создаст классовый мир. К слову сказать, нынешнее блуждание в России вокруг идей «классового мира», «примирения нации», государственного православия и «мощной славянской/евроазиатской» империи очень напоминает доктрины Дрие о национализме, который воссоединяет нацию, одухотворенную ненавистью к несправедливому капитализму и его знаковым фигурам (евреям).

Политика материализовала тягу Дрие к Чистоте (санация Европы от трухи и грязи), одиночество — к основам Бытия, женская тема — тягу к идеальной красоте. Себе Дрие видится Заратустрой, идущим сквозь жизнь одряхлевшего мира, в поисках идеала. Составляя весной 1944 года каталог попавшихся ему на глаза и в постель женщин, он на весах взвешивает их красивые и уродливые части. Он боится малейших признаков некрасоты и не способен воспринимать женщину как целое.

Постепенно он начал испытывать отвращение к живой плоти, что связано с его общим ницшеанским стремлением к идеалу, и в итоге сексуальное трансформировалось у него в эстетическое, каковое превращение Дрие и зафиксировал с мастерством профессионального писателя и законченного эгоиста. Эстет побеждает, и сама эта победа становится одним из сквозных сюжетов в дневнике. Все дряхлое должно быть «санировано», уничтожено, и Дрие себя не считал исключением. Рассуждениям об этом посвящена виртуозно исполненная «Сокровенная исповедь», публикуемая в приложении к дневнику. Эта штука посильнее, чем хваленая, но пустоватая кудрявая проза Пруста, которого Дрие, кстати, ощущал как незаслуженно вознесшегося конкурента. Заранее спланированная и обоснованная смерть всегда обладает страшной красотой, к которой и притянулся Дрие, мечтавший о литературном бессмертии. «Сокровенная исповедь» показывает всю немощь выдуманной «сюжетной» литературы и всю литературную мощь самоанализа «бездны мрачной на краю», оплаченного пороками и созревшей решимостью убить себя.