В кругу «киевского постмодерна» у Олега Тистола, верно, наиболее прочная творческая репутация. Он признан почти классиком. Его ранние, ученические работы нам неведомы. Можно даже предположить, будто он, подобно Акакию Акакиевичу, родившемуся в вицмундире, уже на студенческой скамье мастерил свой знаменитый «Проект українських грошей». Тистол неизменен: худощавый южанин с блуждающим, тусклым взглядом, правда, с годами становящийся все скрытнее и опасливее. Не отсюда ли — подчеркнутая (хотя и, как убедимся, лукавая) дань политкорректности в его новом проекте «Национальная география»?

Сам художник нигде не декларирует связь нынешней выставки со своей, заявленной еще в конце 1980-х программой «Волевой грани национального постэклектизма». Однако ее девиз — «обо всем на свете по-украински» — трудно связать с чем-то другим. От себя не убежишь. Тистол как валован: формочка остается знакомой, начинка может быть какой угодно. Украинской, турецкой, африканской, индианской. В любом случае, конечно, украинской. Вчера — гетманы на битюгах и мало чем от них отличающийся Ататюрк (соотечественники, помнится, его не признали и, возмутившись, долго искали автора по всему Украинскому дому, когда там демонстрировалась экспозиция «Мистецьких Iмпресiй»). Сегодня — нигерийские принцессы, тибетские ламы, вождь краснокожих в боевом уборе, смуглые люди в чалмах, словом, вся афро-азиатская рать. Что толку? Автор и не скрывает собственной «окрыленности трафаретом». А как вы думали, «век индивидуализма» закончился...

Немного ретроспекции. Взращенный «в годы глухие», Тистол в какой-то — откровенно говоря, счастливой — мере остается заложником их образов (никак не идеологии). Та же «волевая грань» была задумана им в середине 80-х при прохождении армейской службы. «Армия, ленкомнаты; поэтика — оттуда», — признает позже художник. Перед этим были: учеба во Львове, Москва, Фурманов переулок, Манеж, Каширка, построенные на ироническом обыгрывании изобразительных стереотипов далекого-близкого прошлого работы, кем-то из теоретиков неверно названные «нац-артом». Из «совка» черпались визуальные мотивы, например, узоры попсовейшей чеканки на стене чебуречной на Подоле или рисунок на пачке папирос «Казбек», родивший мифологию тистоловской Горы. Скалистых вершин Тистол изобразил огромное множество, имитируя в каждом рисунке технику печати, но клепая их под трафарет. (Мечтал также соорудить большую гору на родине, под Николаевом.) Другая излюбленная тема — гиганты-корифеи, тираны и страстотерпцы, всадники и лошади. Поединок Петра I с Мазепой понимал в духе соперничества Моцарта и Сальери, причем себя идентифицировал с последним: «Не было бы Амадея, и музыка была бы поспокойнее». Аура харизмы по-настоящему окутала Тистола в 1994 году, после участия с львовскими «мазохистами» в Биеннале в Сан-Паоло. Там он представил зрителям свой «Проект українських грошей», создаваемый им с перерывами чуть ли не с 1984 года. Этот момент условно можно было бы обозначить высшей точкой «новой волны» в Украине, хотя кое-кто и отказывался признать в ней «нову хвилю». Это не совсем справедливо, и, по-моему, был прав Константин Акинша, изрекший о Тистоле и его тогдашнем соавторе Константине Реунове в 1989 году на страницах «Декоративного искусства»: «Исполняя жигу на «могилах отцов», они мешают дальнейшему процветанию национального салона» — и связал «волевую грань» с «поэтикой суржика».

Конечно же, как всякий нормальный художник, Тистол отрицает непосредственную связь с политической конъюнктурой, говоря, что выставленная сейчас серия «Национальная география» была, мол, задумана в 1999-м и создавалась как сугубо эстетический артефакт. Дескать, просто музыка навеяла. Как он дышит, так и пишет. А уж мы вольны домысливать ее идеологию по своему усмотрению, от него не убудет. Домысливать, однако, сложно. Форма жестка, негибка; фарш остыл и задубел. Валован изваян из чугуна, а не вылеплен из теста. Простора для фантазии нет; задыхаешься в тупейных узорах обрамлений, глухих фонах изображений, материалом которым служит чье-то чужое фото. Как некогда говаривал Тистол: «Стараюсь максимально освободить зрителей от напряжения».

Для нынешней выставки стены киевской галереи Марата Гельмана были специально выкрашены «под обои» нежно-салатового цвета, разумеется, с цветочками — розанами. Результатом этих интерьерных мутаций стало всплывшее на поверхности родство тистоловских картин с теми же, пардон, обоями. Показная нейтральность по отношению к теме и зрителю является следствием «трафаретной поэтики». Живопись — словно цветы (по ту сторону) добра и зла. Что фарфоровые бутоны в надгробных венках, что сухие бумажные букетики для свадебных петлиц. А можно и так — немудрящая ботаника поверх картинной плоскости, зараженной колористической горячностью едва ли не психоделического толка. Ярко-красные, густо-оранжевые тона так не похожи на водянисто-разбеленного, будто припыленного, Тистола образца 1996 года («Музей архитектуры», проект совместно с Николаем Маценко в Галерее ЦСИ-Сороса). С той разницей, что тогдашняя выставка востребовала все-таки местный материал (характерные строения Черкасс и Барышевки 50—80-х годов) и по духу была соц-артовской, а следовательно, более честной, так как пыталась решить проблемы, до сих пор у нас не решенные. Нынче художнику ближе фактура поп-арта с ее мерными созвездьями точек-квадратиков, лепящих форму. На этот раз апеллирующую не к эстетике провинции, а к глобальной геополитике двух земных полушарий.

Проект «Национальная география» — «чисто украинская» попытка встать «над схваткой», ныне вспыхнувшей на планете, но при этом показать Западу кукиш в кармане, заигрывая с архаикой простейших культур и по-свойски подмигивая Востоку, словно не понимая, что тысячелетний вызов последнего (особенно в лице мусульманства) первому, возможно, — только на подходе, а Украина чаще всего становилась жертвой, понятно, кого-чего. И мы еще раскаемся, что не успели вовремя вычитать слов угрозы в недавно переведенном и изданном у нас «Ориентализме» Саида. Только поздно будет... И внешняя нейтральность — лишь удобная ширма для самой отъявленной пристрастности.

Хотя возможен и другой, диаметрально противоположный, взгляд на эту проблему, которая сегодня уже больше, чем проблема. «Западная цивилизация по инерции запугивает нас вигвамами, минаретами, ярангами и саклями. А на самом деле, бояться надо небоскребов и «твердых валют», — утверждается в тексте выставочной экспликации. Увы, события последней истории доказывают, что не худо бояться и минаретов. «Твердые валюты», по крайней мере, не стреляют; наповал.

Однако, мы далеко ушли от Тистола. О его дальнейшем пути догадаться легче, нежели о «путях мира». Будущее его — прозрачно и недвусмысленно. Несомненный «плюс» Тистола — его полная и безоговорочная предсказуемость. «Помню себя студентом. Садился за холст, не знал, чем это закончится; теперь сажусь, и знаю», — обронил он в одном интервью еще в 1994 году. Впрочем, полная и безоговорочная предсказуемость — это столь же несомненный «минус». Художник будет становиться все краше и краше, пока не растворится в нирване тотальной лепоты. Это, кстати, тоже очень «по-украински»: возделывать свой сад с розами (или виноградом). Какая, впрочем, разница... Объяснил же некогда Олег Тистол любимый термин своего стиля: «Переступил грань — конец суевериям... Здесь и начинается вседозволенность».