Представим себе такой сюжет: будто большой, хорошей, дружной компанией мы садимся в вагон, машинист дает гудок, мы совершаем все обычные дорожные ритуалы (переодеваемся, достаем продукты, пьем невкусную водку, судачим, упрямо спорим, не слыша друг друга, укладываемся спать, поднимаемся, разбуженные проводником, умываемся) и, преодолев все неудобства вагонного бытия, наконец, счастливые и вполне удовлетворенные поездкой, выходим, как рассеянный герой Маршака, на той же станции, безусловно, духовно обогащенные, но так никуда и не прибывшие. Вот тут-то, на перроне, возможно, стоит спросить себя (чтобы не уподобиться описанному кем-то из классиков лакею, который, служа у художника, не без основания полагал, что искусство — это пьяные гости, гулящие девки и кредиторы): куда же мы, собственно, едем и что празднуем? Что освящаем? Непреходящий классический стиль партийных съездов, международный день солидарности (трудящихся сцены) или что-то иное? Что делаем: следуя буквально понятому завету Белинского, идем в театр, чтобы умереть там, принеся себя в жертву какому-то богу, или — во имя тех же богов — все-таки жить?!

Недавно по телевизору мне довелось услышать два диалога. Первый — между начальником культуры, сидевшим в студии, и позвонившей туда телезрительницей. «Я артистка, — сообщила она, — где мне найти средства на концерт?» Начальник культуры печальным бархатным голосом посоветовал ей искать спонсоров. Телезрительница повесила трубку, но я знаю, что она подумала: а зачем тогда нужен ты?! Второй диалог состоялся в прямом эфире между художником и бизнесменом. Художник попенял своему визави, дескать, что же вы, такие-сякие, не поддерживаете культуру, не становитесь меценатами. Бизнесмен парировал: «Вам, такому, не хочу давать денег, и не дам». После таких диалогов невольно вспоминается родина меценатства — Рим, где, кстати, театр очень любили (в особенности во время выборов, что, в конце концов, заставило сенат, во избежание злоупотреблений и завоевания дешевой популярности, запретить кандидатам устраивать спектакли за свой счет), но никому ничего просто так не давали: ведь, как известно даже школьнику, бесплатный сыр бывает только в мышеловке. И меценаты, между прочим, просто оплачивали художнику или поэту заказ. И советская власть, которая у многих теперь вызывает ностальгию, тоже ничего «просто» не давала. И Людовик, король-солнце. И Елизавета, во времена которой писал Шекспир. И нацисты, хотя некоторые из них и хватались за пистолет при слове «культура».

Очень хотелось бы поверить Марку Кропивницкому, утверждавшему: «Я был и остаюсь служителем святого искусства, и каждый, вступив в храм моих богов, почувствует себя обновленным, удовлетворенным и возрожденным, ибо оно только, святое искусство, живит натуры исключительные», а не получается. Богословие ведь не зря осуждает «служение святому искусству», ибо «культура, склонная к самопрославлению, закрывается от Бога», что в конечном итоге создает эффект «неодобрения бытия». Превращаясь в некий престижный пантеон, она самонейтрализуется: в «приличной» семье должны быть книги классиков на полках и репродукции шедевров на стенах. Как иллюзорная защита от варварского бытия. Но не вернее ли трезвый взгляд, что сначала нужно иметь, чем накормить ребенка? Но что я, право: уже дают звонок, звучит протяжный гудок, мы рассаживаемся по местам, куда-то долго едем и, преодолев известные неудобства вагонного бытия, удовлетворенные поездкой, выходим, оказываясь все на том же перроне.