Хочу сразу предупредить: слезливого сожаления о поколении дворников, сторожей и кочегаров, которые составили славу русского рока, здесь не будет. «Русский рок», в который сейчас валят все чохом — и «Аквариум», и БИ-2, и Земфира, и даже «Танцы минус», — понятие слишком скомпрометированное; было бы пошло и скучно втискивать в его рамки русского поэта и музыканта Майка Nауменко (именно так он любил писать свою фамилию), хотя — парадокс — он некоторое время даже числился чуть ли не совестью и пламенным хранителем «чистоты жанра». Майк умер 27 августа 1991 года, но его эпоха закончилась гораздо раньше.

Бесспорно, Науменко — один из самых талантливых и недооцененных персонажей русской неофициальной культуры 70—80-х годов. Сейчас это можно уже утверждать со спокойной совестью, ибо время потихоньку отбирает достойных из сонма усопших, причем критерием этого отбора уже не является ни их социальная активность, ни трагическая ранняя смерть, ни известность в нынешней тусовке. Цой, например, тоже велик, но он и в песнях своих замахивался на «главные» вопросы и считался символом поколения при жизни, поэтому вечер его памяти (к 10-летию смерти, пошлейший) в СК «Олимпийский» был вполне органичен. Майк, который на совместных с Цоем квартирных концертах 80-х годов выступал как бы в роли «старшего товарища», не имел такой славы и популярности по вполне конкретным причинам. Он был ленив, обидчив и ревнив. В конце концов, он пил. «Группа «Зоопарк» за своим любимым занятием» — классическая подпись под известной фотографией, где четверо музыкантов квасят на скамейке. Но кроме всех этих существенных «но», которые лежали на пути Майка к славе, было еще одно обстоятельство, которое, может быть, перевешивает все прочие и которое, как мне кажется, является главным достоинством Науменко. С этого момента я начинаю его трагически любить, и вы, надеюсь, полюбите тоже.

Майк ничего не делал через силу. Особенно когда это касалось творчества. Он писал, когда писалось. Когда не писалось, он пил. Наверное, в нынешние продуктивные времена это звучит слабым аргументом в защиту таланта. Бухать бухашку и страдать херней как бы уже немодно. Сейчас модно быть эдакой пчелкой-трудяжкой, быстрым демоном: сочинил песню, записал ее, отдал в ротацию, поехал в тур, вернулся, записал новую. И так, пока не сдохнешь. «Иначе выпадешь из обоймы». Я не знаю, насколько это хорошо. Мне кажется, что все-таки правильный артист должен балансировать на грани анархии и порядка, а в ценность «творчества по часам» я не верю. У Майка, как вы понимаете, таких проблем поначалу не было вовсе, а когда эти проблемы появились (году в 86-м примерно), он их просто не заметил.

Майк был страшно ортодоксальным человеком и музыкантом, и любил всю жизнь то, что полюбил в юности. Набор весьма типичный для его поколения: британский ритм-энд-блюз, «Битлз», Чак Берри... Гребенщиков: «Однажды, когда я предложил Майку добавить струнные в одну из его песен, чтобы как-то разнообразить аранжировку, он посмотрел на меня как на не совсем здорового человека». Майк так и не смог приспособиться к Новой Эпохе. В этом была его трагедия. Хотя и его сила. В тот момент, к которому относится упомянутый Б. Г. разговор, ни он сам, ни Науменко не догадывались, что главные песни Майка уже написаны и аранжировать их по-новому бессмысленно.

Ибо есть, повторюсь, некая высшая сила, которая отмеряет человеку время на творчество и время на жизнь. У некоторых эти процессы совпадают, а другим отводится некий срок, за который они искрометно выписываются и также внезапно все прекращается. Так, по-видимому, случилось и с Майком. Пик его активности пришелся на 1980—85 годы. В это время «Зоопарк» выпускает один за другим очень сильные альбомы. Самый же цельный (или, как сейчас сказали бы, концептуальный) — именно первый, акустический, записанный в полукухонном варианте. «Сладкая N и другие» — совершенно хаотический набор уже написанных к тому времени песен, около 20. Слушая этот альбом, физически чувствуешь, что под конец, записывая одну песню за другой, они просто устали и начали дурачиться: вставили пару узкоцеховых приколов, зачем-то сыграли две чужие композиции... А вообще — не альбом, а бесшабашная щедрость. Ближайший соратник Майка — Борис Гребенщиков — уже тогда очень строго относился к своему творчеству, песни на берегу Невы под гитару и гармошку — для него уже пройденный этап. Каждый его альбом того времени — уже жесткий отбор, выверенный шаг. То же самое — Макаревич. У Майка же — нате, пожалуйста, берите все, что есть. Не жалко? Мог ведь хотя бы разбить материал на два альбома... С точки зрения нынешнего шоу-бизнеса, эта небережливость, нерасчетливость — чудовищное преступление. Но и альбом такой теперь поди поищи.

В следующих пяти альбомах они будут пытаться повторить эту Игру — усложняя ее, выстраивая некие мизансцены, утяжеляя звук... И все же добиться такой же гармонии уже не удастся. К 1984 году группа «Зоопарк» написала все свои лучшие вещи. Настал 85-й. Прошел 86-й. Наступил 87-й. Казалось бы, вот твое время, пиши, пой, снимайся в кино, бери все, что не получил раньше... С 84-го по 90-й, однако, группа не выпустила ни одного (!) нового альбома. В 91-м, в год смерти Майка, вышла «Музыка для фильма», половину которой опять же составили старые песни. Почему не писалось? Не хотелось? Неизвестно. Одно точно: не потому, что творчество Науменко было «протестным», и, когда рухнула система, писать ему стало не о чем. Он всегда описывал в стихах жизнь своего круга, и проблема внезапного охлаждения отношений с подругой его волновала куда больше, чем дефицит на прилавках или тупость власти. «С кем и где ты провела эту ночь, моя сладкая N?» — спрашивал он, когда другие разоблачали социальный строй и требовали перемен. «Я обычный парень, не лишен простоты», — заявлял Майк, и это не было кокетством. Другие становились «культовыми персонажами» и «символами поколения», а Майк, который имел все права стать и тем, и другим, предпочел остался прежним.

Если он чего-то не принимал, то искренне и ранимо. Причем его «я не люблю» больше касалось каких-то человеческих мелочей, характеров, ситуаций. Майк искал индивидуальные психологические разгадки там, где другие видели их в Быте, Социуме, Государстве, Времени. Причины страданий человека Майк обнаруживал в нем самом, в его друзьях, врагах, родственниках — ничего другого в его песнях нет. Непостижимое предчувствие кризиса Человека, который случится на рубеже веков. То, к чему с таким трудом приходит современное искусство, вдоволь наигравшись с абсурдом, условностью стиля и немотивированным экспериментаторством, Майк почувствовал еще во времена, когда выпиравшие насущные требования внешних изменений прочно заслоняли рефлексию. Отчасти дань социальному пафосу он отдал лишь однажды — в длиннющей, громоздкой, перенасыщенной образами песне «Уездный город N». Поставил емкий диагноз обществу и вернулся к своим частным вопросам. Почему ты стала другой? Почему так мало радости в браке, хотя и рубахи постираны, и готов обед? И даже эти вопросы поставлены им как-то несерьезно, все ему шуточки...

«Я не люблю «Землян», потому что я люблю только любительские группы!» — фраза из его «Песни простого человека», возможно, проливает свет на главную загадку Науменко. Декларированное «любительство» в творчестве имеет двоякий смысл: во-первых, конкретный (на тот момент «любительскими» назывались группы, не состоявшие на учете в филармониях, не имеющие официального статуса, а значит, автоматически незаконные). Но, кроме того, тут заявлен, по-моему, и важный для Майка творческий принцип. «Любительство», в его понимании, означало отношение к музыке, творчеству как к хобби, увлечению, а не способу заработка. Всю жизнь Майк неукоснительно следовал этому убеждению: он играл, сочинял и пел, когда хотел. Какие бы перемены и выгоды не сулила ему очередная смена власти. Коллеги Майка оказались практичнее, а он попал на обочину. Случайно ли?

Но ведь, правда, получается, что все самое важное Майку и его «Зоопарку» удалось сказать еще до того, как разудалая свобода затарабанила у входа. А может, прав был Марк Захаров, который как-то на вопрос «что изменилось в вашей жизни после Перестройки?» произнес странную, на первый взгляд, фразу: «Ничего. Если я занимаюсь своим делом, зачем мне меняться? Пускай меняются те, кто ничего не делал». Для Майка, как для всякого честного и талантливого человека (необязательно с приставкой «рок» или «андеграунд»), Время не имело принципиального значения: он занимался тем, чем хотел и когда хотел. И все эти размышления о «плохом» и «хорошем» времени для поэта, творца — все-таки лукавство. Не бывает плохих времен. Бывают плохие поэты.

Из всех букв Майк больше всего любил N. Условный литературный значок, которым еще в XIX веке авторы обозначали Незнакомца, Майк превратил в обобщенный женский образ, — лишенный, правда, в соответствии с практикой постмодернизма, имени. Тем не менее это был очень узнаваемый образ. Майк, безусловно, — лучший женский психолог из «поющих поэтов» 70-х. Тогда многие рок-музыканты пытались воспеть новый тип женщины, не вписывающийся в официальные реестры рядом с передовыми ткачихами, знатными доярками и учительницами с добрыми глазами: рожденное в тяжелых условиях позднесоветского быта первое поколение самостоятельных, не лишенных художественного вкуса, но циничных и взбалмошных девушек, сознательно играющих и «в любовь», и «в жизнь». Среди них появились и псевдобогемные барышни, которые ныне расплодились несусветно, — все эти яркие ломаки, пустышки, кутающиеся в шали загадочности, героини женских журналов и светских раутов... Именно их поначалу и пытался описывать Майк, нечаянно изобразив несколько вечных типов: стерва, дура, детка. Сладкая N. В песнях Майка впервые прозвучали слова секс и траханье, он первым использовал вульгарный сленг, на котором говорила «другая» молодежь — облом, не по кайфу, гопники, голяк и ништяк, а главное — он первым описал как типичные нестандартные ситуации: жизнь в гражданском браке, тунеядство, запойное пьянство.

К слову говоря, язык Майка литературно безупречен. Он совершенно естественный, в нем нет искусственных усложнений и подтекстов, что, в сущности, не характерно для тогдашней рок-поэзии. Да, сленг, да, в напечатанном виде они кое-что теряют, но Майк говорит на языке русских поэтов, а не кальками с английского! «Я не могу тебя любить, но не хочу ненавидеть», — эту пограничную ситуацию Науменко описал с таким простым, спокойным и злым изяществом, выбрав не форму вопросов, на которые нет ответов, а принцип констатации: «Ты дрянь». Майк, впрочем, тонкий лирик, он фиксировал не столько полюсные ситуации, типичные для рок-музыки («ты ушла» или «ты вернулась»), сколько полутона, когда еще ничего не случилось, но какое-то неуловимое предчувствие уже появляется: «Я ничего не обещал тебе, и ты мне ничего не должна, но мы же любим друг друга? Наверное, да: ведь ночь была так нежна... Открой окно — как там погода? Чуть-чуть прохладно? Что ж, такое время года, но мне пока что тепло в кольце твоих рук... Но скажи: почему меня бросает в дрожь, когда ты пытаешься меня обнять?» («Утро вдвоем»). Ну и великая «Детка», с неповторимой майковской преувеличенно-игривой интонацией: «О, ты так соблазнительна и нескучна ничуть, но мы устали друг от друга — нам нужно отдохнуть... Накрась поярче губки и подведи глаза, на всякий случай, спрячь в карман бубнового туза». Такая легкость ситуации, и слова просты, но вместе с тем поразительно точны — сочетание весьма редкое для современного поэта. И еще: в этой легкости нет лжи и насилия над собой, поэтому песни эти живы и актуальны. Так что не спешите отводить Науменко место исключительно в подвале огромного здания русской поэзии. Не все, написанное отечественными рок-поэтами, подвержено коррозии времени. Когда-то ведь и стихи Вертинского или Высоцкого трудно было представить изданными отдельными сборниками. Надеюсь, дойдет дело и до Майка. Как пишут в пошлых рецензиях, «его произведения еще ждут своего читателя».