В этом кино, не угасая, брезжит оттенок неосознанного инфантилизма. Чехи любят деток. И лучшее, на мой взгляд, в их кинокультуре — экранизации сказок, до сих пор не сходящие с наших телеэкранов (вроде «Трех орешков для Золушки»), мультяшки и комедии, вполне доступные восприятию киндера-дошкольника. В недалеком социалистическом прошлом на студии «Готвальдов» в год выходило 8—10 фильмов для детей.

Даже иллюстрации Йозефа Лады к «Швейку» напоминают детскую книжку-раскраску. В 20-е годы в фильме Юргенса «Такова жизнь» (между прочим, в главной роли там снялась пудовкинская «мать» Вера Барановская) зрителей прежде всего поражали сцены копошащихся во дворе детей. И лучший фильм Веры Хитиловой — о расшалившихся лолитах (кадр с ними, говорят, в свое время попал на обложку Британского кинословаря). А заметнейшая чешская картина 90-х — свераковский «Коля» — сумела совершить невероятное, помирив среднего богемского интеллигента с «русским медведем». В облике, конечно, симпатичного медвежонка — русского мальчика — героя ленты.

Первый киносеанс в Праге (через 30 лет — синестолица Центральной Европы) состоялся на следующий год после показа на бульваре Капуцинов фильмов братьев Люмьер, ими же он был и инициирован. Наверняка в той программе было и «Кормление младенца», умильная сценка семейной жизни, увы, не оказавшая никакого заметного воздействия на культурный мейнстрим Запада. За «чешским», впрочем, исключением.

Неудивительно, что «детский элемент» был ощутим и в программе фильмов, представленной на днях в Киеве Чешским культурным центром. Судите сами: ведьма-Полуденица приходит к расшалившемуся несмышленышу; маленькие сиротки плачут на могиле мамы; ребенок-водяной бултыхается с семейкой в голубых водах («Букет»). История инцеста Яны и Януса разворачивается в двух временных пластах, из которых наиболее светоносным оказывается именно период их детства («Жертвы и палачи»). Вечный образ в искусстве — карапуз, устами которого глаголет истина, без страха и упрека именует короля-режиссера «голым» («Изгнанные из рая»). И наконец, словно из Тарковского — о «Зеркало», о «Иваново детство»! — мир, увиденный глазами мальчика («Зачатье моего младшего брата»).

Но чехи не создали бы оригинальную киношколу, если бы не оказались способными к созданию многослойных, полифонических произведений. Ведь достаточно легкого «поворота винта», и рассказ перекодируется в новом ключе. Скажем, эротическом. (Одним из первых в Европе чех Густав Махатый, ассистент Гриффита и Штрогейма, в 1920-е решился заговорить о физиологии любви, как недавно Хитилова — о жертвах СПИДа.) В четверке представленных в Киеве лент наметанный глаз сразу заметит приметы романтизированной некрофилии («Букет»), кровосмешения («Жертвы и палачи»), адюльтера и наивной групповухи в подворотне («Зачатье моего младшего брата»), подавленный гомосексуализм («Изгнанные из рая»). При этом в каждом из этих фильмов, обнаруживающих черты несомненного родства, присутствует и своя конкретная сверхзадача. Каждому дереву здесь обещан свой плод, и вкус его неповторим.

Скажем, «Букет» режиссера Ф. Брабеца легко прочитать в традиции хоррора: дева-утопленница; мачеха-садистка; мертвый жених, влекущий на кладбище живую невесту; повешение детоубицы... Одного такого сюжета хватило бы на отдельный фильм, а здесь их семь, по количеству экранизированных баллад Карела Эрбена, позднего романтика и пражского архивариуса, кстати, переводчика «Слова о полку Игореве» и Летописи Нестора. Но не менее явственны здесь реминисценции «поэтического реализма», выполненные без надрыва и вполне эстетски. Скажем, в сцене встречи матери с умершей дочерью, когда со стола падают красные яблоки и рассыпаются по полу... Эти плоды — один из излюбленных образов чешских режиссеров. Видим мы их и в эпизоде гибели отца в «Жертвах и палачах». Как уже было сказано, фильм этот — об инцесте брата и сестры. Но еще более — о неприкаянной любви и невозможности ее бытовой социологизации даже в достаточно либеральном государстве. В атмосфере фильма — полная безнадега. Унылые романы героини ее только усугубляют. Финал фильма, впрочем, вполне хичкоковский: брат убивает сестру, прячет труп, а сам — сигает на мостовую из окна своей квартиры. Такие вот пироги.

Жанр «Зачатья...» (режиссер Владимир Дрга) более определенный. Конечно, это комедия-ретро, хотя одновременно и картинки опять-таки провинциальных, умильно-идиотических нравов. Кивок киноманам — эпизодическая роль запоздавшей гостьи, Яны Брейховой, некогда — красавицы, гимназистки, журналистки, официантки. Действие картины происходит в конце 1940-х, но о тяжелых послевоенных временах говорит разве что дефицит взбитых сливок на свадебном столе. Яблок, впрочем, здесь тоже нет. Но зато их грызет нагая девица в хитиловских «Изгнанных из рая». Нельзя не признать этот фильм не только жемчужиной Кинонедели, но и еще одним шедевром режиссера-классика. Все недомолвки и реверансы, встречающиеся в работах ее коллег, отметены здесь напрочь. Не менее решительно расправляется Хитилова и с родственными, казалось бы, культуртрадициями. «Тарковский удавится!» — вопит в одном из эпизодов продюсер Игорь. По степени внешнего радикализма этот фильм сопоставим разве что с уникальной продукцией «Догмы». Но здесь-то и проходит водораздел между Западом и Востоком. Первый, в лице «догматических» бунтарей, пальпировал аномалии исключительно психические. Восток, во всяком случае, Восток Европы (оттого-то в фильме так много рассуждают о Боге и по-русски матерятся) занят проблемами вроде бы чисто физиологическими. Но Хитилова доказывает, что они свидетельствуют о жизни духе не менее красноречиво. Ей уже попадались на язычок и «большое обжорство» в качестве характеристики общества потребления («Маргаритки»), и сексуальное насилие, и следующая за ним феминистическая месть («Капканы, капканы, капканчики»), и СПИД. Сегодня в качестве органона избран нудистский пляж. Это — и микромодель человечества, жаждущего фюрера-режиссера, и Парадиз, как о том и снимают «фильм в фильме», и клубок нервов, костры амбиций, бред страстей, непременно сопровождающие всякий кинопроцесс. Нельзя не сказать и о реминисценциях из раннего Кундеры: помнится, героиня-фотограф из «Невыносимой легкости бытия», эмигрировав в Швейцарию после событий «пражской весны», не сумела вписаться в капиталистический социум, ибо пыталась «втюхать» во все журналы репортажное политическое фото, а им требовались как раз картинки с нудистского пляжа! По качеству голого мяса и обвисающих телес Хитилова, похоже, заткнула за пояс даже Миклоша Янчо, венгерского любителя «обнаженки». Последний, однако, помещал пляски-пробеги раздетых дев в некий условный контекст. У Хитиловой предельно обнажены не только тела, иногда уродливые и старые, что превращает персонажей фильма в симбиоз концлагеря и каталога Федерико, но и мир, их окружающий. Лишь в самом конце, когда натуралистический фарс грозит обернуться трагедией, торжествует условность. И кровь претворяется в клюквенный сок, а якобы растерзанный толпой статистов оператор вскакивает на ноги... И горизонт изгибается дугой. По-детски наивно, но наглядно.