В принципе, про новые книжки Владимира Сорокина можно было бы и не вспоминать. Одна из них составлена из текстов, писавшихся «в стол» в 1970—80-е годы. Другая вообще представляет собой откровенный симулякр, блеф и бессовестную раскрутку издательского брэнда. Тем не менее существует небольшое «но». По результатам «народного» опроса, проведенного московскими масс-медиа в связи с десятилетием российского Букера, победил именно он, скромный постмодернист и автор, вошедший в историю русской литературы почти без тиражей. Словом, тот самый Сорокин.

Сборник сорокинских рассказов с одиозным названием «Первый субботник» таит в себе немало концептов будущих его опусов в «соцреалистическом стиле» — «Очереди», «Сердец четырех», «Нормы». Героям этих романов еще свойственно размышлять. Например, о том, «что бы было, если б Брайен Фэрри и Брайен Ино вдруг взяли да и объединились в группу». «Дышит ночь восторгом самиздата» и в сборнике «Москва». В основном благодаря включенной в него давнишней повести Сорокина «Тридцатая любовь Марины», дополненной текстом «Эрос Москвы» и киносценарием фильма «Москва». Однако вместо соцартовской идеологии «Первого субботника» здесь выстраивается другая, довольно любопытная и примечательная для становления современной русской литературы парадигма, создающая эффект объемной художественно-географической мозаики Третьего Рима или, говоря иначе, голографического краеведения.

Каким же образом Сорокин творит мифологию московского пространства? По сути, применяя методы группы «Коллективные действия», к которой принадлежал в 80-е годы и теперешний географ-теоретик. «Эрос Москвы» — своеобразная историософия «сакральных» маршрутов Сорокина упомянутого периода, призванных шокировать совковое сознание тогдашнего обывателя оригинальными перформансами. Среди наиболее концептуальных проектов, описанных в этом эссе, — купание в фонтане на ВДНХ («если все кончится благополучно, одевайтесь и сразу же отправляйтесь куда-нибудь поблизости выпить и поесть»), распивание портвейна на московских бульварах под шаманские танцы («затем необходимо быстро, не прощаясь, разойтись в разные стороны») или чтение на кладбище ксерокопий романов Набокова («затем закройте книгу, осторожно положите ее на могилу и тихо покиньте кладбище»).

Но «эротику Москвы объяснить не просто трудно, а невозможно», — утверждает автор. Ее, однако, можно постичь, правильно нащупав эрогенные зоны. «Это просто, как все очевидное, — подсказывает писатель. — Чтобы почувствовать эрос Москвы, вовсе не обязательно совершать зловещие обряды и ритуальные убийства. Нет решительно никакой необходимости брызгать на кремлевскую стену медвежьей желчью, испражняться в полночь с Крымского моста или мастурбировать на памятник Тимирязеву. Москва, как и любая женщина, нуждается в искренней нежности».

И нежность, следует отметить, таки наличествует в киносценарии «Москва». Как, между прочим, и непременный при упомянутой пульпации патриотизм. Герои вполне программно для автора совокупляются сквозь дырку в карте, прорезанную именно на месте «красавицы Москвы». Вообще же этот фильм нельзя смотреть под скороговорку рекламы. Тут нужен простор широкого экрана, когда каждый ракурс и движение камеры прочитываются как признание в любви к жизни. Хотя «чем жизнь отличается от члена?» — не применут вас тут же спросить. Правильно, «жизнь жестче».

Тем не менее в тексте «Москвы» нет ответа на множество вопросов. Например, почему новые русские так по-старчески снобистски начинают ценить школьную дружбу, хотя именно давние друзья и предают их всего охотнее? Вряд ли Сорокин даст по-московски точный ответ на такую не постмодернистскую ересь. Ответы ему, кажется, и не нужны сегодня. Взгляд бывалого концептуалиста отныне ностальгически любуется еще не расчлененными телами и не испоганенными пейзажами, зная, что все равно настигнет героев в лихую минуту, когда их судьба рушится, любовь уходит, а в жизни не остается ничего, кроме лжи, долгов и барбитуратов.

Впрочем, для утешения стоит взглянуть на обложку «Москвы», по политкорректному глянцу которой мчат московские авто. Ничто не заканчивается. Жизнь удивительна, даже если вас пытают раскаленным утюгом, а женщина прекрасна даже тогда, когда у нее при виде этой сцены по щекам течет тушь. И каждый знает, на что нарывается, любя свою Москву.