О Микусе у нас многие слыхали, но мало кто его слышал. До его выступления в Киеве мне попался лишь один очевидец, художник Саша Друганов, которого однажды в Германии на клубный концерт Микуса затащили друзья. Судя по рассказу, чуть ли не большее впечатление, чем сама музыка, на Друганова (кстати, отчаянного изобретателя и гитариста) произвели инструменты «шамана Стефана». Мало того, что Микус управлялся с десятками каких-то загадочных азиатских и африканских флейт, барабанов и колокольчиков, он еще играл и на собственноручно изготовленных инструментах, самый необычный и потрясший воображение художника был смастерен то ли из посылочного, то ли из почтового ящика. Почему-то после темпераментного описания Другановым того концерта мне пришла в голову мысль, что, по-видимому, Микус может заставить звучать что угодно — хоть куриные кости, хоть ореховый куст, хоть трансформаторную будку.

На киевском концерте, однако, никакими экстравагантностями музыкант публику не попотчевал. Микус оказался тихим, худым мужчиной, в полотняной рубахе навыпуск и таких же белых деревенских штанах, задумчивым и с плешью, которую, наверное, и полагается иметь задумчивым людям к пятидесяти годам. Он вышел к деревянному помосту, снял обувь и босой уселся на красную бархатную подушку в позе лотоса. После чего спокойно и обстоятельно объяснил залу, на каких инструментах будет сегодня играть. Инструменты, конечно, оказались экзотическими (употребляю это слово исключительно с целью подчеркнуть светский и ажиотажный характер акции; публика, которую у нас принято называть богемой и хронику жизни которой скрупулезно фиксируют все глянцевые таблоиды, где данный эпитет встречается не реже, чем «модный» или «продвинутый», явилась на концерт едва ли не в полном составе). Микус еще счел необходимым предупредить зал, что будет исполнять собственные композиции и, взяв в руки японскую бамбуковую флейту шакухачи и закатив в блаженном самозабвении глаза, извлек из нее такую горькую печаль, что стало сразу ясно: и отрешенность его, и застенчивая походка, и философская лысина — не упаковка, не образ для публики, не хитрая видимость, а самая что ни на есть человеческая суть. И размышляет он над тем, почему и зачем занесло его в наш мир, часто, а может быть, и ежедневно. Сидит с утра, ковыряет очередной почтовый ящик или какую-нибудь старую галошу, соображая, как заставить их петь, а сам попутно ищет ответы на неразрешимые, потому что вечные, вопросы. Тихо копается в смыслах.

Подудел Микус в флейту, отложил ее спокойно в сторонку и сидя подтащил к себе эдакую здоровенную хреновину. Позже, из буклета, я узнал, что называется она синдинг; там же было сказано, что это — африканская арфа, хотя штуковина эта была больше похожа на гигантскую домру; комплекцией и, как выяснилось, характером она оказалась моя вылитая школьная учительница пения, которая, между прочим, именно на домре и бренчала, а всех учеников считала лишенными слуха олухами, из-за чего постоянно ворчала; жаль, в те годы я не подозревал о способах, которыми можно это брюзжание урезонить. Микус их знает. Еще не начав играть, он вправил мозги строптивому синдингу, треснув его молотком. Зрители, естественно, решили, что Микус сделал это из артистической прихоти, желая их позабавить, и отзывчиво захохотали и захлопали в ладоши. Но Микус остался печален и серьезен, и через минуту стало ясно, почему: на его прикосновение инструмент откликнулся глухим и недовольным голосом. И тогда музыкант, словно стараясь его успокоить, тоже запел. Получился какой-то угрюмый и диковатый диалог. Синдинг хрипло бранился, а Микус выбрасывал из своего горла ему в ответ отрывистые, сильные звуки на непонятном и, очевидно, древнем языке. Потом выяснилось, что язык своих песен Стефан тоже изобрел сам. Собственно, даже не язык, а то, что ему предшествует. И, в общем, не изобрел. Это сидит в каждом из нас — смысл до речи; и потому-то резонирует в нас оглушающе. Я не буду тут специально говорить о том, что к этому моменту концерта самые эмпатичные и чуткие зрители уже находились в неком полутрансовом, медитативном состоянии. Сидящая рядом со мной симпатичная девушка, как и Микус на сцене, прикрыла самозабвенно глаза и загадочно улыбалась, наверное, каким-то прекрасным внутренним видениям. Но я все-таки скажу о другом. Не о расслаблении. Не о музыке для медитаций-релаксаций. Чтобы получить это популярное сегодня удовольствие, можно купить диск с записью морского прибоя, шелеста листвы в роще или ветра в пустыне. Или альбом качественного этно-джаза. Или сборник минималистских композиций. Тоже неплохо и полезно, но Микуса стоит услышать еще для того, чтобы понять, как надо относиться к миру, который нас окружает. Микус, конечно, уникум. Как собака наделена от природы способностью одновременно дифференцировать двести запахов, так и его Господь наградил каким-то сверхчутким ухом, талантом распознавать тысячи звуков, которые для нас — возможно, просто шум. Хотя, как знать: отвлекитесь ночью от крикливой ахинеи, которую изрыгает на вас телевизор, отворите окно, ну, слышите: прошуршала шинами машина, издалека донесся гудок тепловоза и дробно простучали по рельсам вагоны, вскрикнула птица, кошка заныла, треснула сухая ветка... Нужно только чуть-чуть внимания и душевного покоя. О Микусе пишут как о путешественнике, объездившем вдоль и поперек мир в поисках инструментов (экзотических, конечно, успокойтесь вы, наконец). Он и в Украине, дав концерт, тут же отправился в экспедицию на Гуцульщину и наверняка пополнил там свою коллекцию (точную информацию на сей счет можно получить у Сергея Проскурни, который музыканта в этом походе по карпатским горам сопровождал). Но секрет его, кажется, не в том, что он собирает у себя в доме и на своих альбомах простейшие голоса всех этих свирелей, дудок, гонгов, цитр и барабанов, а в том, что он дает себе душевный труд каждого из них расслышать и понять. Я не отважился, честно говоря, спросить Микуса, стучал ли он в детстве на жестяном барабане или крутил ли над головой, босой и голопузый, игрушечную трещотку. Докучал ли он родственникам и соседям пронзительным писком пластмассовой трубы и была ли в его германском детстве штуковина с ручкой, вращая которую ты получал убийственно дребезжащий звук, от которого тараканы падали в обморок, а родители глотали анальгин? Я не узнал у Микуса, играл ли он на стиральной доске, консервных банках, бутылках из-под лимонада, фарфоровых тарелках, парковых скамейках, мотоциклетных шлемах? Нравится ли ему треск битого стекла и плеск воды? Сколько он изучил оттенков дождя? Где прячется самый тревожный ветер?

Уверен, что на все эти так и не заданные вопросы я получил бы подробные, обстоятельные ответы. Но, пожалуй, это тот случай, когда лучше подумать самому. А еще лучше прислушаться к тому, что пытается рассказать тебе кран на кухне и дерево под окном. Асфальт тротуара и спичечный коробок. Друг по телефону. Сосед в парадном. Нищий на улице. Сын, вернувшийся с прогулки. Подруга, ушедшая навсегда. Мама, которая теперь только во сне.

Или, если хотите, инструменты, на которых вы иногда музицируете. Микус, к примеру, сыграл на концерте композицию на японской губной гармошке шо. Это пучок бамбуковых палочек разной длины, скрепленных кожей. Звук напоминает аккордеон. В императорском оркестре, объяснил залу музыкант, шо никогда не солирует. В его руках, однако, инструмент запел самостоятельную партию. Знаете, о чем. Ага, именно об этой обиде на людей, которые несколько столетий не давали ему выговориться. А всего-то нужно было, чтобы пришел добрый человек и тебя услышал.