Он прожил в русской литературе неслыханно долгую жизнь. Если считать от первых статей провинциального журналиста, появившихся в одесской прессе в 1901 году, до предсмертных работ доктора литературы Оксфордского университета, всемирно известного писателя Корнея Чуковского, скончавшегося в 1969-м, то получается шестьдесят восемь лет. Век русских писателей, по условиям отечественного существования, традиционно недолог, и мало кто из них достигал шестидесятивосьмилетнего возраста, а уж столько лет литературного стажа...

Заметим также, что эта почти семидесятилетняя литературная жизнь почти точно совпадает с возрастом столетия, в общем-то, мало приспособленного для долгой или благополучной литературной судьбы. И в таком столетии Чуковскому удалось не просто выжить, но — так или иначе — состояться, реализовать свой дар. Как хотите, здесь есть некая загадка.

И еще одна загадка: тематическая и жанровая полифония Чуковского, труднопостижимый разброс его произведений. В самом деле, все его работы отмечены печатью замечательного таланта, но — как бы это помягче выразиться? — слишком уж они разнообразны. Войдите в положение составителя справочной статьи для словаря или энциклопедии: как ему определить главную специальность писателя Чуковского? Кто он — критик, публицист, литературовед? Может, все-таки детский поэт-сказочник? Или прозаик? Переводчик англо-американской литературы? Историк Некрасова и его эпохи? Летописец серебряного века? Теоретик переводческого искусства? Исследователь детской психологии? Мемуарист? Что за неустойчивость, зыбкость, мельтешение: хватается то за одно, то за другое...

При этом все, что делал Чуковский, отличалось несомненной, хотя и не всегда осознаваемой современниками новизной. Русская литература знала немало блестящих критиков, но критик-художник, мастер литературного портрета, соперничающий в выразительности с теми писателями, которым он посвящает свои статьи, — такой критик в русской литературе (в отличие, скажем, от английской) был новостью, особенно после тяжеловесной «народнической» критики конца XIX столетия. Чуковский, по-видимому, первый заметил и описал дотоле презрительно незамечаемую так называемую массовую культуру города, то самое «восстание масс», о котором через полтора-два десятилетия напишут на другом конце Европы. Книга Чуковского «От двух до пяти» — первооткрытие в изучении детского языка и психологии, предваряющее замечательные достижения науки, изучающей миф. Чуковский был первым, кто собрал и опубликовал действительно полного Некрасова, и первым, кто с такой широтой поставил вопрос о мастерстве поэта. Был ли Чуковский «зачинателем Барклаем» или «совершителем Кутузовым» — все равно: его роль основоположника новой поэзии для детей очевидна. Он первый заговорил о необходимости создания новой филологической дисциплины — теории художественного перевода — и заложил ее основы. Насчитывающая ныне сотни томов и тысячи статей, эта дисциплина, как из желудя дуб, вырастает из небольшой статьи Чуковского. Слова «новое», «первое» в каком-нибудь смысле да приложимы едва ли не к каждому его произведению. Новизна была для Чуковского величайшей эстетической ценностью — утрата новизны расценивалась им как потеря красоты. В то же время только новизна сообщения, считал Чуковский, дает писателю моральное право требовать внимания читательской аудитории. Первооткрывательский пафос Чуковского не был достойно оценен по причине поистине смехотворной.

Среди героев известной сказки Сент-Экзюпери есть турецкий астроном, открывший новую планету. Об этом он делает сообщение на ежегодном собрании своих европейских коллег, но они ему не верят, поскольку он выступает в национальном костюме своей страны. На другой год он является в собрание уже в европейском платье и лишь тогда удостаивается внимания и доверия ученых коллег. Первооткрывательство Чуковского не было понято и оценено, поскольку свои сообщения он облекал в одежды разухабистой фельетонности, веселой и озорной игры, а рядиться в строгие академические костюмы не пожелал.

Исповеданием Чуковского — «темой жизни», как сам он это называл, — был синтез демократии и культуры. Выходец из низов, самоучка, поднявшийся на культурные вершины, провинциальный журналист, ставший живым символом преемственности двух веков русской культуры, он воплощал эту идею столько же своей жизнью, сколько и творчеством. Отсюда — устойчивый интерес Чуковского к демократическим бардам — Некрасову, Шевченко, Уитмену и к великому демократическому художнику Репину. Отсюда же — его обращение к художественному переводу, делу культурному и демократическому по самой своей сути, ибо буржуазным верхам с их знанием иностранных языков оно было не нужно и даже враждебно. Отсюда же — постоянное внимание Чуковского ко всяческим проявлениям «низовой» культуры, будь то старый или новый фольклор, или возникающие в массе горожан новые слова и словечки, или воспринятый этой массой как свой кинематограф. И постоянные выходы Чуковского к детской литературе — быть может, самой демократической части культуры. Отсюда же и стилистика критических и литературоведческих работ, словно нарочно приспособленная к тому, чтобы говорить о самых сложных материях с самым простодушным читателем — и одновременно радовать вкус читателя изощренного.

Но тут мы сталкиваемся с еще одной загадкой Чуковского. На первый взгляд, невероятно бурно переменчивый, на самом деле, за свой мафусаилов век Чуковский менялся очень мало. Углубившись в его творчество, читатель может быть шокирован жанровой пестротой, но с удивлением отметит устойчивость мировидения, взглядов и вкусов писателя. Старик Чуковский мог бы подписаться под обетами своей молодости и повторить вслед за Александром Блоком: «У нас все те ж заветы юношам и девам...» Как это ему удалось, если на протяжении десятилетий под натиском всевластного государства изгибались и с хрустом ломались все идеологии, этим государством отвергнутые? Если ради спасения живота своего интеллигенты истово и дружно меняли взгляды и убеждения, словно павловские полки, строем, не ломая равнения, марширующие в Сибирь?

На самом деле здесь не две загадки, а, так сказать, одна разгадка. Когда внешние обстоятельства с непререкаемой властностью требовали перемены взглядов, Чуковский менял не их, а только жанры своего обширного творческого репертуара, чтобы в новом жанре (или в актуализированном старом) говорить все о том же, но — по-другому. Так, снайпер, сделав выстрел, меняет позицию, чтобы уйти от ответного удара и с нового места целить все в того же врага.

В этом и впрямь было нечто калейдоскопическое — калейдоскоп меняет картинку, если его встряхнуть или щелкнуть, но составные элементы и принцип их расположения будут все теми же — ни других элементов, ни другого принципа их расположения у калейдоскопа просто нет.

Многожанровость — не просто «одна из особенностей» творчества Чуковского, свидетельствующая о его разносторонней одаренности. Нет, это — генеральный пункт его литературной концепции. Чуковский был убежден, что у писателя (вообще — у творческой личности) должен быть один «голос», но несколько «языков». Не зря его воспоминания о живописце повествуют о том, каким замечательным писателем был этот живописец, воспоминания о поэте — каким он был блестящим рисовальщиком, а воспоминания об ученом-литературоведе — каким он был изумительным актером. Писателем, оказывается, был Илья Репин, рисовальщиком — Владимир Маяковский, актером — Юрий Тынянов. Чуковский не уверяет, будто каждый из них ошибся в выборе призвания, он любуется разнообразием их дарований и видит в многогранности таланта залог его жизнеспособности.

Понятно, что в советскую эпоху для него был предпочтительней жанр, так сказать, визированный системой, или, напротив, жанр находящийся подальше от недреманного цензурного ока, или жанр в ореоле идеологической невинности. Все же спасительным, дающим шанс на продолжение литературной работы, был не столько новый жанр, сколько сам факт ухода из прежнего, перемена пристрелянной жанровой позиции. Жанровый протеизм, ничего не гарантируя, все же повышает вероятность профессионального выживания.

Когда менялась политическая погода и профессионального критика вышибали из его привычного и любимого занятия, он, конечно, не говорил себе — бросаю, мол, критические статьи, займусь переводом или сочинением сказок. Перемена жанра происходит далеко не так рационально, как у меняющего позицию снайпера. Тут в дело вступает метод проб и ошибок: если дергать все двери подряд, какая-нибудь, глядишь, и откроется. Просто писатель ощущает непреодолимое желание или необходимость сочинять не критические статьи, а что-нибудь иное. Например, стихи и сказки.

Созданные на перекрестке трезвого знания и пылкого вдохновения, стихи и сказочные поэмы для детей — высшее достижение Чуковского-поэта, переменившие самый состав крови детской литературы. После этих сказок и стихов поэзия для детей впервые и окончательно утвердилась в статусе высокого искусства. В то же время стихи и сказки Чуковского — одно из самых замечательных созданий русской поэзии двадцатого столетия, возможно — порождение инерции серебряного века в веке советского железа.

В наступившей новой бравой эпохе Чуковский облюбовал периферийный, казалось бы, участок, придал ему значение центра, и этот центр самозащитно свернулся ежом, выставив наружу сатирические иглы. Чуковский «ушел в детство», как в девятнадцатом веке «уходили в народ». В этом смысле стихи и сказки Чуковского для детей — один из последних, быть может, запоздалых сеансов народолюбия русской литературы.

У этих стихов и сказочных поэм славное прошлое: все-таки на них росли многие поколения наших соотечественников на протяжении почти целого столетия — и, насколько можно судить, надежное будущее. Главный персонаж русской литературы связывал свою надежду на бесконечную славу с тем, что в подлунном мире не переведутся пииты; надежда этих стихов и сказок еще основательней: она связана с существованием бессмертного племени детей.