Принято считать, что мы живем в век информации. Это звучит красиво и безоблачно: мы живем, а информация к нам плывет. Плывет и обогащает; мы становимся осведомленными, а значит, вооруженными и защищенными.

На самом же деле мы живем в мире клише. Мы знаем обо всем «наперед», и информацию проглатываем, не разжевывая и даже не успев ощутить на вкус. Наш главный информатор — не проклятое телевидение и не божественный Интернет, а мадам Тюссо, ибо мы существуем в мире восковых фигур. Мы знаем, что Нерон — жестокий, а Черчилль — хитрый; что эскимосы любят «огненную воду», а славянская душа загадочна; что Байрон хромой, но романтичный, а Крылов — не хромой, но ленивый...

Наше любимое клише: Бетховен-революционер. Тут заметен разброс мнений, некий веер: от придыханий молодых журналисток («ах, он, конечно, не мелодист, как Моцарт или Шопен, но какой бунтарь!.. а эта складка на лбу!») до многозначительных вздохов руководителей идеологического отдела бывшего ЦК, которые готовы были вручить Бетховену партийный билет №00002.

Конечно, знаменитая история о том, как, встретив на прогулке в венском парке австрийскую императрицу со свитой, Бетховен не уступил им дорогу и лишь обозначил приветствие, прикоснувшись рукой к шляпе, производит впечатление на нас, привыкших подолгу дышать выхлопными газами в веренице застывших у перекрестка автомобилей — в ожидании проезда вождей нашей демократии; однако, с другой стороны, если на прогулке в городском парке можно запросто натолкнуться на императрицу, то, может быть, шапочного приветствия вполне достаточно?

Бетховен был бесконечно одиноким, малоприятным в общении, сотканным из противоречий человеком. Глухота, настигшая его к тридцати годам, была тяжелым, но не единственным недугом. Всю жизнь его мучили постоянные поносы и глазные болезни, а довершили дело желтуха, цирроз печени и водянка — будь вы по рождению херувимом с ангельским, естественно, характером, такая жизнь сделает из вас ипохондрика.

Душа Бетховена металась между «хочу» и «могу». И хотя мог он несказанно много, но хотел неизмеримо больше.

Отсюда — глубокая тоска его неизъяснимо прекрасных адажио, отсюда — горчинка его юмора, отсюда — отвращение к комплиментам и светским ритуалам.

«Это совершенно необузданная личность, — писал о Бетховене Гете. — Хотя он и не заблуждается, находя мир отвратительным, но, разумеется, этим не делает его более приятным ни для себя, ни для других». Бетховен имел богатых покровителей, но гордость часто брала верх над благодарностью — и он, говоря современным языком, хамил своим благодетелям, намеренно и язвительно; затем, конечно, терзался и уходил еще глубже в себя... Добавьте к этому любовные неудачи (а как бы обстояло дело у вас — при глухоте, постоянных поносах, больных глазах и, увы, врожденной неопрятности) — и вы, может быть, угадаете происхождение нежнейшей, терзающей душу, хотя и всегда чуть недосказанной бетховенской лирики; лирики, которую не замечают пленники идеологических клише и школьных догм.

Бетховен — великий лирик, и его экскурсы в патетику, его «героические» мотивы — это бегство от самого себя, это желание прожить еще одну, виртуальную жизнь, это декларация о намерениях.

Революционеры — люди принципа. Бетховен же подчас совершает поступки, с точки зрения «принципиальности» необъяснимые. Представьте, в Вену приезжает принц Луи Фердинанд. Некая графиня дает в его честь музыкальный вечер, на который приглашает и Бетховена. За ужином обнаружилось, что за столом принца накрыто лишь для знатных дворян, к коим Бетховен, как известно, не принадлежал. Тридцатичетырехлетний Людвиг, как рассказывают, возмутился, наговорил грубостей, схватил свою шляпу и ушел. Это, конечно, поступок. Не революционный, но все же... Однако через месяц Бетховен выпускает в свет 3-й фортепианный концерт, посвященный... принцу Луи Фердинанду! Не знаю, как вам, а мне эта «беспринципность» дороже свидетельств и лжесвидетельств о «героичности», а то и «богоборчестве» композитора: за этими полярными поступками различимо не изваяние, а живой человек с неуравновешенной нервной системой, горячим сердцем и мятущимся разумом — но ведь все это как раз и есть тот стройматериал, из которого боженька конструирует гениев.

«Отсутствие хорошего метода», «расхристанность», «погоня за диковинными модуляциями», «отвращение к общепринятым связям» — так писала одна из лейпцигских газет о музыке Бетховена около двухсот лет назад. Рецензент, конечно, был дурак, но кое-что интуитивно угадал. Бетховен, действительно, питал отвращение к «общепринятым связям» (и не только в музыке) — но ведь это и есть неприятие клише!
Играя Бетховена, надо любить не литературу о нем, а его самого — маленького роста, неприметного, с красным лицом в следах от оспы, с космами нечесаных волос, косноязычного (ну, как можно было написать бессмертной возлюбленной: «Как ты ни любишь меня, я люблю тебя еще сильнее… спокойной ночи — приняв ванну, я должен лечь спать...»?).

Надо любить его за слова, какие до него не сказал никто: «Говорят, «искусство вечно, жизнь коротка». Неправда: длинна только жизнь, искусство же быстротечно».

Надо воспринимать Бетховена так, как его воспринимали при жизни — любя или отвергая, но не с чужого слова, не по энциклопедическому словарю.

По рассказу Черни, при первом исполнении 3-й симфонии, «длинной и непонятной для тогдашнего слушателя, с галерки кто-то воскликнул: «Дам еще один крейцер, чтобы только перестали!» В этом озорном восклицании больше непосредственности и даже некоторой прелести, чем в десятках томов стерилизованных панегириков.

Играя Бетховена, надо любить человека, который был всегда «сатиричен и горек», который упрямо восстанавливал против себя даже тех, кто шел к нему со словами восхищения и протягивал ему руку помощи — подчас полную так необходимого Бетховену презренного металла. Надо любить человека, который «так настроил против себя оркестр театра «Ан дер Вин», что музыканты согласились играть только после долгих уговоров и при условии, что Бетховен не будет присутствовать в зале во время репетиций».

Во время репетиций Бетховен ходил из угла в угол в соседней комнате — пройдитесь и вы рядом с ним и попробуйте заглянуть в его загадочную, хоть и не славянскую, душу.

Некий профессор Хофель сидел с полицейским комиссаром в саду трактира «Цум Шнейфер», когда к ним подошел полицейский: «Мы арестовали кого-то, кто не дает покоя и все время кричит, что он Бетховен. Однако он очень обтрепан, без шляпы, в старом сюртуке... без документов...». Выяснилось, что Бетховен, углубившись в свои мысли, забрел на незнакомую окраину и заблудился. Добрые люди, встретив растерянного странника, позвали полицию. При аресте он заявил: «Я — Бетховен». «Как бы не так! Бетховен не так выглядит!» — возразили ему. В конце концов гения из полицейского участка вызволили; эта история, рассказанная Ференцом Бродски, говорит о том, что, если поверить, будто все на земле происходит по божьей воле, то надо признать: создателю не чужд так ценимый ныне черный юмор... Да разве не черный юмор — вложить музыкальный гений в жалкую, греховную, истерзанную бетховенскую плоть?

Когда у больного водянкой усилились припадки ночного удушья, было решено сделать ему прокол живота. Бетховену вставили зонд в живот, из которого прыснула вода, после чего он сказал: «Господин профессор, вы напоминаете мне Моисея, когда он жезлом выбил воду из скалы...».

Этот образчик черного юмора свидетельствует о том, что Бетховен, конечно же, не дворянского происхождения, но безусловно — божественного!