В довоенном Ленинграде изредка печатался поэт и военный журналист Юрий Инге, чьи стихи да и само существование угрюмо полнило ожидание близкой войны. На которой он потом и погиб.

То ожидание так переполняло поэта, что в день нападения Германии он написал поэму «Началась война» — вечером того же дня ее передала флотская радиостанция. С той поэмы и начинается советская литература Второй мировой.

Такая боевая готовность номер один — явление редчайшее. И не только среди поэтов... Война — несчастье, всегда и для всех неожиданное, обрушивающееся одинаково внезапно и на генерала, и на его солдата. Не говоря уже о людях штатских. Во всяком случае, именно таков первый день любой европейской войны, начиная с наполеоновских и заканчивая мировыми — как оказалось, не завершенными и по сей день.

Но странное, очень странное, впечатление производит мировая война, бушующая сейчас по обе стороны Гринвича и вместе с тем незамечаемая.

А ведь началась война, носящая совершенно новый характер, ранее невиданный. Ничего общего, кроме, конечно, крови, с прежними планетарными вспышками военного безумия. «Война — травматологическая эпидемия», по словам военно-полевого знатока той эпидемии, хирурга Пирогова. Будущие историки (если история уцелеет), разъяснят когда-нибудь поосновательней необычную типологию этой войны.

Одиннадцатого сентября прошлого года начались гигантские партизанские операции, условно говоря, «третьего мира» против вчерашнего своего полновластного распорядителя. И, соответственно, начинаются еще более масштабные карательные экспедиции. Вроде нынешней «афганской».

Нет ничего страшнее реванша, чья злоба накапливалась столетиями. Если не больше. Ведь началось все едва ли не с крестовых походов, а продолжилось затем европейской и вот евроамериканской экспансией.

И вот теперь некогда завоеванные взялись за вчерашних своих завоевателей.

Континент этого реванша начал образовываться на исходе XVIII века, когда возникает вызывающе независимое государство вчерашних рабов. Республика, а потом «королевство» (и даже «империя») Гаити. Ставшая головной болью соседней североамериканской — рабовладельческой — республики.

Был такой случай в теперь уже позапрошлом веке в отношениях между США и Гаити, тогда то ли еще империи, то ли уже снова республики. На крошечном острове, исстари ей принадлежащем, обосновалась, без всякого на то разрешения, американская торговая фактория. К острову отплыл гаитянский пароходик с горсткой пограничной стражи. Во главе с чернокожим офицером в расшитом золотом мундире. И вот пароходик у островка встретил североамериканский корабль. Побольше и побыстроходнее... Таких «рейсов» в американо-гаитянских отношениях было несчетное число.

На исходе девятнадцатого века Филиппинские острова рискнули отложиться от одряхлевшей испанской империи. Что и произошло с американской военной помощью. Испанцы вынуждены были уйти, а та помощь осталась надолго. Примерно то же самое произошло и на Кубе.

И вот тогда-то, уже в начале ХХ века, раздался первый партизанский выстрел-реванш в США. В президента стрелял приезжий рабочий-анархист. Мстивший, по-видимому, за «все», включая и филиппинские, и антильские, и другие «рейсы». Фамилия у рабочего-поляка была какая-то странная. Что-то вроде «Челкаша» (как раз в ту пору начиналась мировая слава Горького). Псевдоним, надо полагать, в честь того горьковского «босяка-реваншиста»?

Словом, началось...

«Международный терроризм» — злободневный и просто злобный зенит того векового реваншистского чувства. Мстительно ждавшего своего часа. И дождавшегося. Технологический прогресс наконец-то позволил ему реализоваться в стане обидчика.

...В свое время ввиду появления в Калифорнии громадной массы японских иммигрантов, власти штата ничего лучшего не придумали, как изгнать из школ японских детей. Совершенно расистское «раздельное обучение».

Надо отдать должное вашингтонскому правительству — оно немедленно сообразило возможные следствия разделенного «обучения» и попыталось отменить дискриминацию японских детей. Но федеральное руководство натолкнулось на свирепое упрямство своего же штата.

Обида долго саднила японское сердце. Вплоть до Перл-Харбора. Дело в том, что у обиженных появилась авиация. А если бы они первыми расщепили атом?!.

Если бы мировое колониальное и полуколониальное захолустье получило возможность исчислить все свои обиды, нанесенные европейской, а затем евроамериканской экспансией, то для рассказа не хватило бы всего Нового времени. Времени, когда безвозбранно бушевала та экспансия. «Международный террор» в тогдашнем его историческом исполнении.

Вроде бы страшная игра уже закончена, а игроки давно уже встали из-за того, залитого немереной кровью стола.

То упомянутое Время закончилось. Но, по грехам нашим, началась другая, «технологическая» эпоха. Когда в руке, некогда сжимавшей в бессильном гневе кривую саблю, — самоновейшее оружие самого разного толка.

Это вовсе не «конфликт цивилизаций», как то объявили гарвардские профессора. Это высокоточное оружие в руках, наконец-то получивших возможность реванша. Вот так и началась война. Мерою вспыхивающая, мерою гаснущая, вялотекущая. Нескончаемая.

Пока ни обидчики, ни обиженные не знают как из нее выйти. Да они и не хотят этого делать... Покамест единственное, что можно сделать, — это понять, что война началась. Выход за пределы катастрофы начинается с ее осознания.

Проходя по Европейской площади, вдруг увидел подымающуюся по лестнице Украинского дома пожилую американскую леди.

В своей политической карьере мимоходом затеявшую «рекапитуляцию», (т. е. сжатое повторение пройденного) мировой войны на Балканах. И даже якобы выигравшую ее. Войну, возвестившую войну новую. Выше поименованную, но еще так и не объявленную.

...Дама-символ, зябко пожимая плечиками, поднималась по лестнице в Украинский дом. По своим неотложным делам.

Вверх по лестнице, ведущей вниз.