Мне кажется, что сфера, которая по инерции называется «культурой», таковой давно перестала быть. Ну, например, концерты заезжих знаменитостей, которые, безусловно, скрашивают чье-то существование, наполняя его видимостью смысла. Или любой другой вид «досуга», создающий некую иллюзию приобщения к элите, пусть хотя бы и культурной. Разве все эти события изменяют культуру общества как систему ценностей? Разве эти разовые акции, как, впрочем, и все то, что по-прежнему называется сегодня культурой, действительно хранит старые и создает новые знаки? Или же культура сегодня — это всего лишь некий «возвышенный» досуг?

Недавно, встретившись с прекрасным художником, узнал от него, что в паре с не менее прекрасным (по его словам) режиссером он поставил прекрасный, а может быть, даже и великий спектакль. «Где его можно увидеть?» — спросил я, проявив консервативную наивность. «Уже нигде, — гордо ответил мастер, — мы его сыграли один раз, для себя, и все». «Как же так? — удивился я. — А диалог вас, что ли, вообще не интересует? Вот мы разве не для того сейчас беседуем, чтобы обмениваться мнениями, настроениями, идеями, плодами наших раздумий, радостей и разочарований?» — «Это уже какой-то рынок», — брезгливо-снисходительно, словно боясь испачкаться, заметил мой знакомый. Возможно, мина на лице у меня в эту минуту была и кислая, но на самом деле я был несказанно благодарен своему собеседнику, потому что именно это презрительно брошенное им слово «рынок» наконец-то позволило мне сформулировать то, что зрело на кончике языка.

Конечно же, рынок! Вот истинная лаборатория сегодняшней культуры. Но не тот высокий, почти метафизический рынок, под знаком которого мы вошли в новую эпоху, а буквальный, который я посещаю по субботам почти как культурное мероприятие или, в зависимости от обстоятельств, вместо него. Во всяком случае, на протяжении недели рынок дает пищу органам моих чувств, а приобретенные там «низменные», как сказал бы высокий эстет, продукты я пытаюсь органично соединить с произведениями «высокой» культуры, что, на мой взгляд, вполне обосновано, ибо и в одном, и в другом случае мы имеем дело и с продуктами творчества, и с прекрасным. Кроме того (и это самое главное), именно действо рынка приобщает меня к системе духовных ценностей эпохи, делая наглядной саму категорию прекрасного.

Прекрасны цветы, огромное количество которых, дурманя сознание запахами, встречает меня у входа на рынок. Прекрасны, особенно осенью, плоды. Яблоки, виноград, гранаты. Прекрасны сами торговцы, которые отличаются друг от друга, как и их товар. Мне почему-то нравятся лица тех, кто торгует собственноручно выращенным и собранным урожаем, хотя я и понимаю, что это низшая, в сравнении с перекупщиками, стадия экономического развития. Зато их, вместе с предлагаемыми продуктами, можно полюбить как завершенное стилевое целое, в котором именно эта морковка органично соединяется с сумкой, одеждой и загаром хозяйки. Мама, отправляя меня на базар, учила: смотри, чтобы хозяйка была чистенькой и аккуратной. Постепенно я приучился к этому, и с тех пор выбираю среди хозяек молодых, приветливых и опрятных; у них и продукты пахнут полевыми травами и свежим ветром. Я знаю, мой ироничный друг в ответ на это только загадочно улыбнется, дескать, знаем мы эти травы; сейчас уже не осталось крестьян, которые не поливают свои огороды нитратами. Не знаю, не знаю, но мне все равно больше нравятся те, которые выращивают продукты «как для себя». Именно с ними, кстати, и поторговаться можно. Это тоже мамин урок: идешь на базар, торгуйся. Раньше, глупый, я не понимал в чем разница: ну, копейка туда, копейка сюда? Сейчас понял, точнее, нет, почувствовал: это совершенно другой, почти метафизический сюжет; ведь дело не в полтиннике, а в поиске общего языка, неком хепенинге, ради которого я и хожу на рынок. Ведь это почти райская страна, в которой друг другу и уступают, и дают в долг. А сколько интересного здесь узнаешь! Впрочем, все это действительно совершенно буквальный, «низкий», вневременной базар, который, я думаю, почти не изменился со времен моей бабушки.

Совсем другая история — рынок «высокий»: ты только приостановишься около прилавка, а тебя уже дергает, предлагая свой назойливый сервис, продавец: «Вам помочь?» (хотя помочь-то он ничем и не может!); или ему просто скучно, бедняге, одному стоять целый день и хочется пообщаться? Здесь общий язык найти намного сложнее. Возможно, потому что этот авангард прогресса обслуживается другим контингентом. В первом случае — продает сам производитель, во втором — некто типа «дилера», в поведении которого, впрочем, не меньше, чем у автохтонного продавца, раскрывается национальный менталитет. «Чье производство?» — спрашиваешь ты его. Сам факт такого вопроса выдает в покупателе полного идиота, поэтому и ответы он получает надлежащие: в лучшем случае, скромное «не знаю», в случае беззастенчивом — название одной из ведущих фирм.

Наконец, существует рынок «возвышенный» — тот, где мастера искусств выбивают высокооплачиваемые заказы. Но об этом рынке — рынке одноразовой «культурной» акции для богатенького Буратино, в роли которого может выступать кто угодно, хоть бы и казна, — я уже, кажется, рассказал.

Причастность к тому, что по инерции называется «культурой», а особенно «возвышенной» культурой, способствует формированию чувства некой почти метафизической избранности, а следовательно, и одиночества, разумеется, гордого, театрального одиночества, в очень высоком, чайльд-гарольдовском или онегинском смысле. Но разве одиночество — не естественное состояние человека? Пришел в мир один; живя, вступал в различные «комбинации» с людьми и, наконец, один ушел. Это великая иллюзия, что человек — не один. Он не один до тех пор, пока рядом с ним есть ангелы-хранители: его родные, которые абсолютно бескорыстны в своей готовности к самопожертвованию. Он, человек, живет иллюзией, что не один до тех пор, пока его приятели и друзья хоть иногда, не из праздного любопытства, находят время позвонить и спросить: «Ты еще жив?». Он один тогда, когда ему некому позвонить и не у кого спросить. Или есть, но не хочется.

Кажется, что это грустно. Но не может быть грустным дождь сам по себе. Ведь грусть — это всего лишь наши фантазии по поводу дождя. Когда мне было лет пять-шесть, дождь не вызывал у меня грусти, а, скорее, даже наоборот — радостное желание брызгаться и скакать по лужам. Уже значительно позже, возможно, насмотревшись каких-то фильмов, я зафиксировал в сознании связь двух знаков: дождь обязательно идет под грустную музыку. Так выработался условный рефлекс. То же самое происходит, по-моему, и с одиночеством. Это некая элегантная поза, которая так мила лирикам и философам, начиная, кажется, с конца XVIII века. Ни Монтень, ни Бержерак (настоящий, а не ростановский) по этому поводу нисколько не печалились. Грустить по поводу одиночества — это то же самое, что грустить по поводу... отсутствия у человека хобота или плавников. Бывали времена, когда культура, включая нравы, манеры поведения, стиль общения, систему ценностей, высиживалась (или, если кому-то более по нраву другое слово — создавалась) в аристократических салонах, в кабинетах коммунистических или антикоммунистических вождей, но бывали и другие времена, когда она рождалась в самом актуальном пространстве эпохи. У древних греков, в силу специфики их демократии, она создавалась в народном собрании, которое, по понятной лишь позднейшим временам иронии, называлось театром. В России долгий период — преимущественно в кабаках... Правда, эти пространства иногда непредсказуемо пересекались, и тогда из огромной горы аристократического салона вылуплялась барковщина, а из трактира — хотя бы и Моцарт, чем и вызывал негодование собутыльника: «Мне не смешно, когда маляр негодный мне пачкает Мадонну Рафаэля!». Но никогда она не рождалась в инкубаторах, выступавших в истории под личинами музеев, академических заведений и прочих богаделен, где она, нет, лишь ее тень, доживала свой век.

Может быть, и сегодня подлинную культуру можно встретить только на базаре?