У Пушкина есть удивительное определение русского средневековья: феодализма у нас не было и тем хуже. Формула, породившая целый лес комментариев к ней. На самом деле пушкинская мысль гениально элементарна. Вся русская история развертывалась под знаком неограниченного самодержавия, растаптывающего любой намек на феодально-аристократическое самостояние. То самостояние, которое на Западе, исподволь переходя в «низшие» классы и сословия, и сделало Европу такой, какой она впоследствии стала. «У нас» этого не было. И тем хуже...

Итак, в Москве Василия Третьего, осенью 1525 года, разразился династический кризис. Великий князь развелся со своей женой Соломией и заточил ее в монастырь, где она и умерла. А вскоре Василий Иванович женился на литовской княжне Елене Глинской. Женился «ее лепоты ради». И даже для того, чтобы угодить молодой жене, приехавшей «оттуда», сбрил бороду. Что уже и вовсе было делом неслыханным. Спустя несколько лет Елена родила мужу сына Ивана, впоследствии побившего все дотоле известные рекорды самодержавной власти...

В общем, хрестоматийная история, известная по всем учебникам. Только там ничего не говорилось о подлинном происхождении «литовской княжны». В ту пору определение «литовский» имело значение не этническое, а сугубо политическое.

В XV веке в Литве появился княжеский род Глинских, происходивший, по преданию, от татарского мурзы, бросившего орду. Впрочем, в ту пору все аристократические кланы непременно вели свою родословную от каких-то экзотических пришельцев. На самом деле — Глинские из Глинска. Того, что на Суле близ Ромен под Полтавой. К концу XV века этот мощный украинский клан забрал неслыханную власть в Литве — особенно князь Михаил Львович. В молодости он уехал на Запад и стал там известным кондотьером, служившим саксонскому герцогу Альбрехту Мужественному и ставшим затем любимцем императора Максимилиана. Князь Михаил с военными и дипломатическими целями объездил всю Европу, свободно говорил на главных ее языках. И этот человек, уже обожженный огнем Ренессанса, возвращается в Литву, где становится как бы главным министром литовского великого князя. А после его смерти делает попытку к созданию собственного государства. Все его интриги закончились вынужденной эмиграцией кондотьера в Москву, подальше от разъяренных его амбициями литовских панов.

Князь Михаил уехал в Москву вместе со своим братом Василием Глинским-Темным и его дочерью-красавицей Еленой. Той самой, на которой и остановил выбор стареющий Василий Третий.

Вот так и началась украинская эпопея в Москве XVI века, стотысячной столице уже десятимиллионного государства. Только что пережившего самую жесткую и беспощадную централизацию, дополненную катастрофой мистического православия так называемых «нестяжателей», попытавшихся, в неимоверной своей духовной глубине, отложиться от истории. В том теологическом споре победили прагматические «иосифляне», то ли желавшие помочь московскому княжеству, то ли рассчитывавшие идеологически им завладеть. Превратить в теократическое царство. Из-под пера псковского старца Филофея выходит огромной мировоззренческой силы доктрина Москвы как «Третьего Рима». А уж четвертому, понятно, не быть...

Глинские, похоже, просчитали, уезжая из феодально-аристократической Литвы в самодержавную Москву, все выгоды эмиграции и головокружительные карьерные возможности. Кроме одного обстоятельства. Феодализма там не было...

Сначала все шло хорошо. Были военные подвиги князя Михаила, отвоевавшего у Литвы для великого князя Смоленск. Глинский затем сказал Василию: «Сегодня я дарю тебе Смоленск. Чем же ты меня одаришь?». Великий князь (уже иногда называвшийся в ту пору царем) только посмеялся над той аристократической претензией. Обиженный Михаил попытался возвратиться в Литву и сейчас же оказался в тюрьме. Где, вероятно, читал «Декамерон». И ежедневно ждал казни, едва ли не десять лет.

Но вот наконец — Фортуна улыбнулась. Василий женится на Елене Глинской и на радостях амнистирует ее дядю. А затем князь Михаил, отчасти уже научившийся в тюрьме благоразумию и осторожности, становится при московском великом князе тем, кем он был при князе литовском. А вскоре Василий Иоаннович умирает, и Глинский-дядя — на верху власти.

И вдруг ее стремительно «забирает» племянница, та полтавская красавица. Прямо с ренессансных портретов шагнувшая в московское самовластие. Она приберегала власть для сына, бывшего тогда еще младенцем.

И вот дядя и племянница начинают состязаться за власть. Забурлили неистовые страсти в украинском клане, казалось, столь прочно обосновавшегося в Москве, и дядя снова очутился в тюрьме — уже навсегда. Уже без Плутарха. И даже без пищи — он умирает от голода.

А правительница, умная, жесткая и просто жестокая, навластвовалась всласть. Евразийский отголосок европейской политики — опередить соперника на один кинжальный удар. Кремлевскую власть Елена, понятно, ни с кем не делила. А вот ложе — с красавцем-конюшим Овчиной-Телепневым-Оболенским, которого московская молва и называла Ивановым отцом.

Разумеется, на интриги Глинской нашлась беспощадная московская управа. Елену, скорее всего, отравили. Вообще, те интриги и для самих украинских пришельцев, и для Москвы закончились весьма печально. Глинские отчасти сами истребили друг друга, отчасти были уничтожены во время московского бунта против них случившимся в то время, когда Иван уже был Иваном Четвертым. Хотя еще и не был Грозным.

Похоже, неистовость тех коллизий психологически очень помогла Ивану стать Грозным. Тираном, поразившим даже видавший виды тогдашний век. Словом, при нем уж точно феодализма на Руси не стало...

С той поры украинские иммигранты еще не раз пытались погреться у того все еще пылающего евразийского костра. От фантомных елизаветинских и екатерининских гетманов до украинских сверхкарьеристов брежневского застоя.

Включил украинское телевидение, а там — эмблема некой ультралевой партии. В виде кремлевских часов, отбивавших счастливое, по разумению той партии, общесоветское время.

Но совершенно непонятно: эти украинцы собираются холопствовать перед Кремлем или захватить его?!