Никому, кажется, и в голову не взбредет интересоваться у собеседника «Любите ли вы прозу?». А буде такой вопрос задан, то он потребует элементарного уточнения, например, «философскую», «женскую», «детективы», «эпические романы»... Вопрос же «Любите ли вы поэзию?» звучит вполне естественно. Возможно, потому, что многие люди искренне признаются в том, что терпеть не могут стихи. Так за что же все-таки любят поэзию? Хотелось поговорить об этом с человеком, который не просто в ней разбирается и различает вкус слов, но одновременно является, условно говоря, литературным гурманом, не замешанным в писательско-номенклатурные игрища и свойственное многим профессионалам пера высокопарное кликушество о духовном. Так мы встретились с Наталкой Белоцерковец.

— Многие в детстве пишут стихи, но не все становятся поэтами… Как вы думаете, почему?

— Почти все дети не только сочиняют стихи, но также рисуют, поют, танцуют — вроде как ищут в себе таланты. Почти все эти увлечения навсегда остаются в детстве. Но я давно наблюдаю интересную особенность: склонность к поэзии связана с возрастом. Кто любит поэзию? Прежде всего — дети. Они живо воспринимают стихи ритмичные (как замечено, отдают явное предпочтение хорею, который из-за этого называют «детским ритмом»), увлекаются всякими абракадабрами, рифмованными фокусами. Следующий период любви к стихам — юношеские годы, время сублимации сексуальной энергии... В юности особо хорошо поется об интимных чувственных открытиях и слагаются философские размышления о судьбах человечества... И что любопытно, поэзию любят старики. Приблизительно также обстоит дело с любовью к природе: природу тоже по-настоящему понимают и ценят дети, влюбленные и старики; «зрелый возраст» к ней равнодушен, у него свои заботы. Пушкин писал: «Лета к суровой прозе клонят». В этом что-то есть. Как и в утверждении, что поэтом можно быть либо еще в юности, либо уже в старости. Другое дело, что пределы юности и старости у каждого свои. И еще один сближающий аспект: все дети (старики, влюбленные) — эгоисты, и все поэты тоже, в том смысле, что сконцентрированы на собственном внутреннем мире. Поэзия, на мой взгляд, абсолютно камерный жанр; я не верю в «массового читателя» поэзии, и в принципе не очень-то верю в возможность диалога поэта с читателем — разве что собеседником будет сам Великий Читатель — Бог.

— И все-таки время от времени наступают периоды, когда поэзия перестает быть камерным жанром: стоит вспомнить начало столетия, так называемый серебряный век, или 60-е годы, когда поэты были популярны, как эстрадные звезды, или конец 80-х — хепенинги «Бу-Ба-Бу» и «Лугосада». Чем это объяснить?

— «Эстрадные» периоды в поэзии — это, если присмотреться внимательней, времена гражданской активности молодежи и связанное с этим доминирование в обществе молодежной субкультуры. То есть «стадионная поэзия» московских шестидесятников или импрезы бубабистов в переполненных львовских и киевских театрах были в значительной степени откликом на запросы молодежной аудитории, а вскоре превратились в дань своеобразной моде. Эта кратковременная мода на поэтов и поэтесс на эстраде способствовала их популярности и, что существенно, популярности литературы как таковой. Особенно это было заметно в случае с литературой украинской. Помню, как несколько лет назад была искренне тронута статьей молодой журналистки в одном из массовых иллюстрированных журналов, где автор признавалась в «удовольствии держать в руках модный украинский роман». (Имелась в виду одна из книг Юрия Андруховича.) Хотелось бы только, чтобы авторы не считали такой успех целью творчества и относились к нему не всерьез, а как к веселой игре, чтобы отсутствие или утрата популярности не воспринималась как трагедия. Мало кто обладает даром пророка и, претендуя на роль «учителя народа», не впадает при этом в банальность политической агитки или менторского морализаторства. Это не означает, что поэт не имеет права затрагивать политические или общественно важные темы. Речь идет лишь о форме высказывания. Я, например, не вижу в современной украинской поэзии автора, способного, условно говоря, на новое «I мертвим, i живим, i ненародженим...», но могу себе представить новые «Замiсть сонетiв i октав».

— А если взглянуть шире: каким, по вашему мнению, жанрам отдает предпочтение наше время?

— Однозначно не поэзии. Это можно объяснить еще и тем, что в последнее десятилетие наша поэзия не так эффектна, как в 80-е годы. Хотя ее и сегодня делают в основном «восьмидесятники». Зато теперь есть спрос на прозу. Если присмотреться к литературным конкурсам, то увидим, что новые авторы чутко реагируют на конъюнктуру рынка: раньше типичный «путь в литературу» начинался с поэзии, нынешняя же литературная молодежь либо не пишет стихов вообще, либо считает это второстепенным и не слишком серьезным занятием.

— Подобное отношение вы воспринимаете эмоционально или философски?

— Ну я же хорошо знаю, что поэзия в нормальном обществе — это увлечение ограниченного круга людей. Их не может быть много, как и поклонников, к примеру, симфонической музыки. Думаю, что тиражи, которые в последнее время установились на поэтические книжки (одна-две тысячи экземпляров), для нас оптимальны.

— Вы подчеркнули «для нас». Значит, отношение к поэзии в разных странах разное?

— Вероятно, да. Не так давно я была на литературном фестивале в Словении. Это маленькая страна, менее двух миллионов жителей, но там издают столько же, если не больше, поэтических книжек, сколько в Украине с ее почти пятидесятимиллионным населением, и такими же тиражами, как у нас. Возвращаясь к параллели с серьезной музыкой: в Австрии и Германии популярны симфонические и камерные концерты, так как в этих странах сохранилась традиция обязательного музыкального воспитания, частного музыцирования, церковных хоров, ученических и домашних оркестров и т. д. Так же, мне показалось, в Словении собираются, чтобы почитать или послушать поэзию.

— Помню, однажды вы очень убедительно утверждали, что украинская поэзия ХХ века — лучшая в мире. На чем основана ваша уверенность?

— Кажется, я говорил: «Одна из лучших». Поскольку вряд ли кто-то из нас имеет право категорически судить о процессах, происходящих в мировой поэзии. Во-первых, круг языков, которыми мы владеем (в лучшем случае, тремя), очень ограничен, а поэзия — это язык, и стихи необходимо воспринимать в оригинале. К тому же, даже если представить себе возможность безукоризненного перевода, по-настоящему современные, новые произведения у нас фактически не издаются. И выходит, что мы знаем (если знаем) поэзию классическую и поэзию «классического» западного модерна — от конца ХIХ века до 60-х годов ХХ. Кроме того, даже сами отечественные поэты, не говоря уже об «обычных» украинских читателях, не имеют никакого представления о том, что происходит в поэтическом мире Азии, к примеру. А там же работают, так же в свою очередь не ведая о нашем существовании, наши коллеги, «друзi Лi Бо i брати Ду Фу», перефразируя Олега Лышегу... Так что какая уж там «мировая поэзия»... Не буду скрывать: моя уверенность в достижениях украинской лирики основана просто... на интуиции, на эстетическом чутье, которым, думаю, наделен каждый, кто более или менее продолжительный срок читает или пишет стихи. У меня это, кстати, как началось в шесть лет, так и продолжается по сей день. Причем читаю я очень внимательно и ревностно, меня всегда интересовало, благодаря чему достигается та особая гармония, то особое возбуждение, которое вызывает всякая подлинная поэзия. Я, конечно, согласна, что лирой пробуждают добрые чувства и что поэт в наш «жестокий век» обязан славить свободу. И все-таки в стихах для меня главное не «гражданское звучание» и не этический пафос, а, как говорят поляки (и формулировал Франко), — «штука». Украинская поэзия — одна из немногих в Европе, где сохранилась традиция утонченного «музыкального» стихосложения. В большинстве европейских литератур не только исчезли рифмы, не только перестали «играть» с ритмикой и строфикой, но даже верлибр по большей части утратил крайне необходимые ему (чтобы не стать монотонным) звуковые эффекты, все те милые моему сердцу лейтмотивы, ассонансы, аллитерации...

— И что же осталось?

— Осталась игра мысли, метафорическая изощренность. К тому же, что, возможно, и главное в поэзии, — внимание к деталям, умение замечать красоту ежедневного существования, передавать мимолетность человеческой жизни и страх смерти... Но я всегда любила поэзию, которая «звучит». И сама, когда пишу, проговариваю написанное вслух.

— А вас лета не клонят «к суровой прозе»?

— О нет! У меня на это не хватает ни времени, ни опыта, ни терпения. А на самом деле, и соответствующего таланта. Ведь художественная проза создает мир других людей, создает самих этих людей — целый конгломерат миров, характеров, поступков, которые необходимо связать увлекательной интеллектуальной интригой... Хотя каждый «пишущий» человек способен, наверное, написать одну хорошую прозаическую вещь: воспоминания о своей жизни. При условии, что это будут честные воспоминания. Понятно, такую «повесть» я бы тоже хотела написать... Когда-нибудь...