Романтический миф о художнике как о существе неординарном и неуравновешенном ничуть не поколеблен практикой ХХ века. Разве что терновый венец заменен мелированной прядкой, а перформанс с телетрансляцией, безусловно, предпочтительнее суицида на грязной, заброшенной лестнице… Пит Мондриан «не проходит» в этот избранный круг ни по какому критерию. В жизни он не совершил ничего из ряда вон выходящего, а внешне походил если не на клерка, то на приват-доцента естественнонаучного отделения. Пенсне, брезгливая гримаса, прилизанные волосы. Поведение — под стать внешности. А среди сподвижников — вегетарианцы и трезвенники, практикующие здоровый образ жизни. Чему сам маэстро подавал пример, начисто игнорируя девиц легкого поведения, толпящихся в поисках клиентуры как раз в районе улицы Дю Депар, где находилась его парижская мастерская.

В моднейшем романе постмодерниста Корнеля «Пути к раю» рядом с культовыми фигурами западной культуры прошлого века — Поллаком, Массоном, Смитсоном, возникает и наш герой с его творческим пристанищем: «Там не было ни пылинки. Все сверкало чистотой». Непривычная картина для Монпарнаса и Монмартра, где из художников умывался, кажется, один лишь Модильяни. Да и для Берлина, Москвы и Киева — зрелище, мало ассоциирующееся с богемой…

Тщетно искать следы Мондриана в современном отечественном контексте. Чего нет, того нет. Действительность наша к нему то ли враждебна, то ли попросту он ей «до лампочки». Его картины не гостят в Киеве даже в составе международных выставок (которых становится все больше). Монографий о нем не издают (впрочем, как и о других западных модернистах). Последняя (и единственная?) статья о нем вышла во «Всесвіті» пять лет назад. Приходится удивляться, как о нем вообще в Украине что-либо знают. Разумеется, среди просвещенного сословия, но все-таки…

В романе Хулио Кортасара «Игра в классики», не без оснований претендующем на звание «авангардистского Евангелия», орудует сухой циник и мизантроп Оливейра. Так вот, желая подчеркнуть его непохвальные качества, его возлюбленная в сердцах обзывает его «Мондрианом». Забавно, однако, что на исходе 60-х, когда в Париже писался этот роман, во французской философической мысли выкристаллизовывается новое направление — структурализм. И здесь отношение к голландскому художнику иное: в глазах Ролана Барта, а чуть позже — Умберто Эко, он — вместе с Булезом в музыке и Бютором в литературе — предстает почетным союзником и предтечей.

Впрочем, мондриановский пуризм часто коробил и чистых интеллектуалов. «Гнетущее молчание» находил в этих картинах германский социолог и антополог Арнольд Гелен (ему горячо возражал Гадаммер). Известнейший украинский литературовед Юрий Шевелев противопоставлял фирменному триколору (красного-синего-желтого) Мондриана обилие зелени в картинах наивного мастера из украинской диаспоры в Канаде Василя Курылыка. А в 1966-м будущий классик минимализма Дэн Флэвин посвятил ему инсталляцию из светящихся трубок… исключительно светло-зеленого цвета. Ирония, однако.

Итак, художники по-разному оценивали наследие Мондриана, но даже их молчание было преисполнено значения. Жан Тингели пытался избавиться от его «сильного, подавляющего влияния», а Александр Калдер начал ваять свои мобили после посещения в 1930 году мастерской Мондриана. Тридцать лет спустя свою признательность в лице Уорхола высказал ему поп-арт (почитающий его в странном соседстве с Матиссом и Поллаком), а Ив Сен-Лоран черпал из полотен великого голландца свои портняжьи идеи. На Мондриана равняются молодые из «Салона новой реальности». Валерий Ламах копирует десятки его вещей и посвящает ему, наряду с Малевичем и Кандинским, 6-строчное стихотворение. Влияние Мондриана заметно и в абстрактных акварелях Григория Гавриленко.

Но, в общем, ироничное отношение к классику преобладает, подтверждение чему мы находим в рассказе американского мастера «черного юмора» Томаса Пинчона. Там веселые изгои обживают заброшенную полицейскую будку, посадив вокруг нее плющ, а внутри повесив репродукцию Мондриана. Функциональное значение ее бесспорно: жена отправляет туда мужа на принудительный ночлег. «Самое смешное, что ему было уютно и там: будка напоминала утробу, а Мондриан и Синди, как он и подозревал, были духовными братом и сестрой — оба строгие и логичные».

К высочайшей простоте и ясности сам Мондриан, однако, шел долго. Ему пришлось забыть то, чему его пять лет учили в Амстердамской академии изящных искусств, оставить вангоговские ландшафты и «поставить крест» на кубистических опытах (кстати, одобренных Аполлинером). Пламенная экзотика его не привлекала: в Испании, свидетельствует современник, «он узрел лишь бой быков в качестве извинительного представления, а люди не заинтересовали его вовсе». И хотя абстрактной живописью он занимается на протяжении всех 10-х годов, свой подлинный голос художник обретает только к 1919-му. С тех пор мир получает одно из своих самых кристальных отражений в виде квадратов, реже — ромбов, членимых черными, как в витраже, перепонками. Количество цветов, как уже говорилось выше, у Мондриана предельно ограничено: красный, желтый, синий, а еще — белый, черный и серый, сизого оттенка. Все сегменты располагаются под прямым углом, преобладает асимметрия. Нехитрым правилам придан дух жизнеустроительного порыва. Крест понят как символ Вселенной; вертикаль, согласно древневосточным представлениям, связывается с мужским началом, горизонталь — с женским.

Жизнь не баловала новатора. Больших денег он не скопил. В 1938-м ему пришлось бежать от гитлеровской оккупации в Лондон, два года спустя он оказался в Нью-Йорке, где и умер от пневмонии в феврале 1944-го. Сектант, аскет, одиночка? Все-таки с этим образом никак не вяжется отмечаемое многими коллегами его дружелюбие и увлеченность джазовой музыкой (буги-вуги он посвятил несколько полотен 40-х годов).

В свое время Сальвадор Дали, задетый за живое принципиальностью своего современника, съязвил: «Все не так, Мондриан». Время уравняло соперников, признав за каждым из них свою правоту. Собственно, через изобразительное искусство ХХ века отчетливо пролегает «линия раздела» между Дали и Мондрианом. Стратегия бурного вымысла, архаики и невоздержанности, а в противовес ей, как немой укор, — холодный футуризм, скупой отбор и самоограничение. Чья взяла, праздный вопрос, но хотелось бы верить, что в жизни всегда есть место для творческого равновесия. В этом, впрочем, начинаешь сомневаться, гуляя галереями и лавками Андреевского спуска, где как раз торжествует махровый, дурного пошиба сюрреализм. Геометрия остается под подозрением как не оправдавшая надежд. «Мы очень далеки от Парадиза, обещанного нам Мондрианом», — изрек как-то один из его разочаровавшихся последователей. Признал это, однако, не без доброжелательности: бывают большие поражения, стоящие маленьких открытий.