Я — фотограф в городке Б., про который вам следует знать три вещи: он не в Белоруссии; здесь живут избиратели самого крупного Василия Ивановича второй половины прошлого века; и самые красивые девчонки тоже отчего-то живут здесь. Теперь вы о Б. знаете все.

Быть фотографом в городке тяжело и физически, и морально. Детские сады, свадьбы, какие-то маловразумительные халтурки — ноги гудят, башка трещит, карман обвис, как американский флаг на Луне, а на носу тридцать три, и надо бы остановиться, встрепенуться и подумать о старости. Словом, студия нужна, нужна студия.

Делается студия так: берутся две штуки баксов в долг. И никакое ни «ха-ха-ха». Это где-нибудь в другом месте две штуки ха-ха-ха, а у нас на эти деньги можно год в кабаках есть комплексные обеды, если раньше не сдохнешь от изжоги. Так вот, берутся две штуки, покупается то-се, снимается комната 6,45 ґ 3,75 в ДК УВД и вешается табличка: «Студия». Ваяется ролик: «Можно так (женский портрет с ребенком) или так (мужской портрет). Так можно (портрет женский в рост) и так (мужской). И даже так (и аппетитная попка во весь экран)». Сидящий у телевизора гражданин давится ужином и назавтра восторженно пересказывает тебе сюжет ролика. Но в студию ни ногой: «Слушай, обязательно с женой приду. Завтра. Нет. В мае, когда постригусь поприличней». — «А ты завтра постригись и приходи». — «Нет, я в мае всегда стригусь...»

На попке деньги кончаются и начинается ожидание. Ожидание противно даже не тем, что это процесс неоплачиваемый. Хуже всего то, что у тебя новенькая студия, возраст Христа и фотовосприятие действительности обострено настолько, что глазам на улице больно: каждый прохожий открыт тебе, как книжка Агнии Барто, и снять тонко, нежно и пронзительно ты сейчас можешь не только пухлое дитя или хорошенькую девчонку, но даже и Василия Ивановича. И денег опять же нету.


Счастье не подкрадывалось незаметно. Оно распахнуло дверь и спросило:

— Ты же обнаженку снимаешь?

О-па, берем интервью у фотографа-обнаженщика!

Счастье зовется Настасья-краса, и знать вам о ней следует тоже только три вещи:

1. Настасья — репортер самой популярной б-ской газеты. Что такое популярная провинциальная газета — знает всякий, а кто не знает — тому повезло.

2. Ее семилетний сын в прошлом месяце обменял редакционный диктофон на пакет фишек. Когда технику удалось с применением дедуктивного метода вернуть, та уже оглохла, онемела, сдохла и начала разлагаться.

3. Хороша Настя до... Ох, до... До умопомрачения — вот это слово, вот.

Теперь вы о Насте знаете все.

А обнаженку я, так уж сложилось, действительно снимаю. Можно даже сказать, что я самый активный б-кий фотограф-обнаженщик.

Ошалевший от счастья (такой пиар, вы че!), я распахнул перед Настасьей-красой душу. Я рассказал ей все. Я рассказал, что портрет обнаженного человека — это совсем не то же, что портрет человека одетого, потому что человек без одежды защищен только своими эмоциями. Что каждой разумной женщине следовало бы прийти в ню-студию три-четыре раза в жизни, чтобы зафиксировать все сногсшибательные стадии своего тела, иначе она придет ко мне в 55 и будет биться головой о штатив с криком: «Где ж ты раньше был?!»

Я вспомнил для Насти все; показал ей, как натурщицы прикрываются ладошками первые 15 минут и как они же бродят нагишом, размахивая над головой кружевным бюстгальтером, перед третьей съемкой — привыкают к температуре. Поведал даже, как снимал первое брачное утро русско-еврейской пары в квартире, набитой родственниками:

— Семен, что вы там закрылись? Что вы там хохочете, что вы делаете там, ну?

— Мама, мы смотрим вчерашние фотографии!

— Так открой же, и мы тоже посмотрим!

— Мама, вы их заляпаете. Мы их сейчас... вклеим... и тогда уже покажем. Светка, да не ржи ты, как дура, мы же первую брачную ночь снимаем! А то дети подумают, что я тебя щекотал.

— Какие дети?

— Да наши же! Вот эти, вот... вот.

Я ей все рассказал.

Сначала Настя писала на диктофон (чужой). Потом пленка кончилась, и она чиркала в блокнотике. Потом кончилось интервью, и она, сама целеустремленность, помахала мне ручкой и побежала к редакционному компьютеру — печатать.

— Ты хоть вычитать дай, — проблеял я вслед.

— А то! — ответила Настя.

Была среда, вечер.

В пятницу утром она прибежала с криком: «Нужна твоя фотка, срочно, материал уже пошел в печать!»

— Как в печать, а вычитать?

— Поздно уже! Да не бойся, там одна философия.

Она, не поверите, сняла меня моим же Nicon’ом, предварительно разув добоса, приговаривая что-то вроде: «Человек без обуви — это все равно что человек без одежды», — и унеслась.

Во вторник — день выхода газеты — мне позвонили и нехорошо поинтересовались:

— Ну что, уже прочел?

— Нет. А что, так скандально получилось?

— Хм... Ну... В двух словах не объяснить, читать надо.

А потом я прочел.

Спрашивается: мама, и ты затем учила сына читать в четыре года, чтобы в тридцать три он прочел ЭТО? Мама, ты была не права, когда рожала меня сюда. Хотя, может быть, это была не права Настина мама.

Самое сильное впечатление оставлял даже не текст. В правом верхнем углу была моя рожа (есть Господь на небесах, Он все видит, все знает, Он не даст нам пасть ниже нижнего — босые ноги обрезали). Пухлая, умильная рожа, скромный потупленный взгляд, блуждающее в углах губ подобие улыбки. Общее впечатление: сидит в каморке ДК УВД тихий безобидный маньячок-паучок и поджидает к себе голеньких тепленьких девчушек.

Тесть сказал: это происки конкурентов, они ей заплатили. Теща предложила написать опровержение. И только умница-жена, хохоча глазами, негромко предположила, что в Б. и это сойдет за рекламу.

...Знакомая воспитательница в детском садике ловит на улице:

— Ой, Костя, мы про вас всем садиком читаем! Такая хорошая статья!..

Массажистка в поликлинике — моей двухлетней дочери:

— Читали-читали про твоего папку...

На лету врываюсь в уже отъехавший, но притормозивший троллейбус:

— Спасибо, шеф!

— Спасибом не отделаешься, — кокетливо склоняет голову набок кондуктор, — с вас десять фотографий.

Время лечит все раны. Газетный век — неделя. Людская память — решето. Через месяц-другой все стихло. Тишина.

Под дверью:

— А кто нас на виньетку снимает?

— Вот этот.

— А-а, порнофотограф.

А-а-а, Настя, писательница! Убью-у-у-у!..

Но не убил — больно хороша. Смотрите сами.