В начале восьмидесятых я неожиданно получил письмо от знакомой итальянской славистки, после окончания университета с огромным трудом наконец-то получившей место учительницы в школе где-то в предместье Рима. «Теперь каждое утро в переполненном автобусе проезжаю мимо поля, где убили Пазолини. В ту школу, где учу английскому. Хотя лучше бы моим ученикам выучиться итальянскому». Напомню, что в «мультидиалектной» Италии далеко не все жители знают, собственно, итальянский язык. А также то, что писатель и кинорежиссер Пьер-Паоло Пазолини начинал писать на фриульском диалекте и был членом Движения за независимость Фриули, некогда самостоятельного романо-славянского герцогства.

Из предсмертного интервью Пазолини:

«— Значит, ты хотел бы, чтобы все были пастушками, не получившими обязательного образования, невежественными и счастливыми.

— Ну, это звучит просто по-дурацки. Но так называемое обязательное образование поневоле формирует отчаявшихся гладиаторов. Происходят «цепные реакции» отчаяния, гнева. Я слово — вы мне два».

То интервью состоялось вечером в субботу, а в ночь на воскресенье Пазолини был зверски убит. По-видимому, одним из тех «отчаявшихся гладиаторов».

Когда-то великий филолог Роман Якобсон после гибели Гумилева, Есенина и Маяковского написал статью-реквием «Поколение, растратившее своих поэтов». Европа давно уже растратила своих поэтов. И Пьер-Паоло Пазолини — последний из них. Речь, разумеется, идет не только о его лирике, этом последнем всплеске великой поэзии теперь уже прошлого века, а о самом явлении Пазолини-художника. Начинал он не только на фриульском диалекте, но и на общеобязательном тогда «языке» некоей яростной радикальной альтернативы взбесившейся цивилизации. Альтернативы, в первые послевоенные годы казавшейся близкой к историческому воплощению. Тогда в Италии едва ли не все были «марксистами», и христианско-демократический лидер самого Христа называл «великим пролетарием». Это и есть страстная духовная родина Пазолини в период его, как говорили в ту пору, «завербованности», неистового общественного ангажемента. Проза. Поэзия. Литературная и кинокритика. Лингвистика. Публицистика (вплоть до того интервью, оказавшегося введением в смерть). Киносценарии. Редактирование самого интеллектуального на полуострове журнала. И наконец, кинорежиссура. Словом, все жанры хороши, лишь бы помогали той альтернативе, сохраняли бы в читателе, зрителе, самом авторе сострадание к угнетенному и искаженному человеку. Какая-то ренессансная широта, но уже трагическая, надорванная ощущением всей тяжести современного удела человеческого, непрестанно рушащегося в своих попытках к освобождению. Саднила память о погибшем брате-партизане. Жгло собственное своеобразие, сочетавшее, скажем так, «нетрадиционную ориентацию» с почти религиозным культом женского тела.

С самого начала Пазолини-художник и Пазолини-человек раздражал всех. Левых, правых и умеренных. Методом бульварного «фоторобота» пресса и телевидение всех мастей создают его фальшивый портрет: извращенец, плохой марксист, плохой католик, сомнительный писатель, еще более сомнительный кинематографист. «Если Пазолини не умеет снимать кино, то пусть он пишет книги», — бросил как-то раздраженную реплику Феллини. Пазолини умел снимать кино. Более того, он помог самому Феллини снять «Ночи Кабирии», придя к нему на площадку в качестве консультанта по римскому «дну». Как знаток и временами даже житель этого «дна». Чем больше травили Пазолини «наверху», тем чаще он опускался на то «дно». В страшную его толщу, в его уже даже не эпическую, а лирическую нищету. «Наверху» о Пазолини сочиняли статьи и даже книги. Снимали фильмы. Преследовали то памфлетами, то судебными исками (не менее двадцати раз). Компартия морщилась. Христианские демократы раздражались. Неофашисты неистовствовали. Вот Пазолини спасаясь и играл в футбол с римской шпаной на том своем смертельном поле. Для нее он был — «брюнетик», что-то там писал, но свой в доску.

Но менялось поле истории, и даже сама та шпана.

Культура Пазолини-артиста неимоверна. Потрясающее ощущение вещества, фактуры мира, всех его цветов и красок. Дополненное художественным наследием полуострова, где, собственно, и начинается искусство. Уже само слово Пазолини-поэта по своей красоте и печали — словно знаменитая песня древней статуи из той средиземноморской глубины. Ни одной лишней, а тем более фальшивой ноты. А уже любой кадр пазолиниевского фильма, о современности ли или из тех же глубин, и вовсе испещрен, если воспользоваться блоковским образом, «молниями искусства», отчего-то избравшего тот полуостров главной своей резиденцией. Александр Блок этим образом завершил свою краткую туристическую поездку в Италию. Тогда как Пазолини постоянно жил среди тех «молний».

Кино Пазолини, при всей множественности его занятий и умений, стало главным аргументом в борьбе за униженного и попросту исчезающего человека. В его фильмах — вся шкала нашего присутствия в мире, от травмы рождения, от эроса, от древней человеческой солидарности с космосом до последующего отчуждения от него. Рядом вспоминается единственно «поздний» Параджанов, считавший себя, впрочем, учеником Пазолини.

...Богатый холодный дом в буржуазном квартале. Хозяин и хозяйка. Их сын и дочь. Их горничная. Появляется странный, поразительной красоты молодой человек. Нежно, властно и беспощадно подчиняет себе всех обитателей дома. И затем невесть куда исчезает. И внезапно все герои по-разному, но до самого своего душевного донца поняли: их посетил — и их оставил — сам Бог («Теорема»).

Еще до этого фильма Пазолини, может быть, первым в Италии, да и во всей остальной Европе, понял, что с быстротой смерти возникает новая, ни на что ранее не похожая формация. Опрокидывающая все предшествующие. Все предыдущие сословные деления и границы. Нет больше богатых и бедных. Буржуазии и пролетариата. Народа и аристократии. Люмпен-пролетарии всех классов и пороков — соединяйтесь...

Весь мир отныне становится «чернью». Только без ее тысячелетнего героического примитива и несомненно глубоких и верных инстинктов. Все это будет вытеснено всеобщей обязательной полуобразованностью. Тем, что в Италии называют «соттокультура» (полукультура). То, чем нынче окормляют человеческое стадо, то бессмысленно покорное, то столь же бесмысленно бунтующее. «Церковь и Компартия больше не годятся», — записывает Пазолини в набросках к так и неоконченному роману «Нефть». Настает новое состояние мира, о котором лепетали неомарксисты на своем условном птичьем жаргоне и предупреждала честная либеральная публицистика, никак, впрочем, не решавшаяся признать повсеместное либеральное же бесчестее. Об этой новой угрозе миру кинематограф, проза, каждая газетная «колонка» «позднего» Пазолини кричат, вопят, обличают, объявляют во все горло, в полную силу художественных и публицистических легких. Во весь голос. Так, впрочем, и не услышанный.

Катастрофу ускоряло само кино Пазолини. Кино «про это». Впервые в Европе полностью распахнувшее «туда» все экранные двери и окна. Вот уж подлинно с быстротою смерти «неокапитализм» на всех своих финансовых широтах подхватил то начинание Пазолини, превратив мировой экран в «свинарник» (название одного из самых страшных фильмов Пазолини). То, что по разумению художника, должно было спасти человека, превращалось, как в страшной сказке, в некую демоническую противоположность, в сексуальную карикатуру. Новокапиталистический сухопутный «титаник» европейской цивилизации быстро шел ко дну. Собственно, менял все свое предшествующее устройство, оснащение, выбрасывая за борт все лишнее.

Лишним оказался и Пазолини. Словно радист с того «Титаника», до последней минуты выстукивавший морзянку к спасению, он до фатального своего воскресного часа всеми только ему доступными средствами художественной и другой коммуникации повторял-твердил: спасите ваши души.

О своей, до края исстрадавшейся, он уже как-то не думал. Первым оповестив Италию о появлении в ней отчаянных молодых «гладиаторов», он, по своей доброте, не заметил зловещих перемен в своих друзьях из той неверной римской тьмы. И даже сама его гибель на роковом поле в римском предместье стала как бы навечно репортерской сенсацией, обрядом журналистской черни всего мира.

Возможно, человечество, ободрав бока, все же да проскользнет мимо нынешнего тяжкого своего удела. Возможно. Ведь не напрасно же его предупреждал Пазолини? Не напрасно? Но другого Пазолини уже никогда не будет.