Самого знаменитого корейца, скончавшегося в июле 1994-го на девятом десятке лет, русские отчего-то предпочитали называть на японский манер. У себя дома и в остальном мире он был известен как Ким Иль Сын. Впрочем, многие соплеменники на «свободных территориях» сомневались в подлинности и этого имени. Среди них бытовала версия, будто настоящий Ким, командир одного из партизанских отрядов в войне с Японией, был подменен «человеком Москвы», а вся официальная биография великого революционера, с детства знакомая каждому жителю Северной Кореи, — идеологический артефакт.

Пропагандистская продукция из Пхеньяна, прославлявшая творца таинственных идей чучхе — тамошнего варианта развитого социализма, основанного на постулатах духовной и хозяйственной самодостаточности, — пользовалась немалой популярностью у советских интеллигентов в годы застоя и перестройки. Глянцевые лубки с солнцеликим вождем, осуществляющим руководство на местах то рисоводами, то сталеварами, и признания юных кореянок, мечтавших (в домодельном русском переводе) «умирать и возрождаться в сильных нежных объятиях Папы Маршала», рождали иллюзию нашего благополучия. Всякий раз, припоминая о существовании КНДР, мы ощущали себя почти что баловнями либеральных свобод, без пяти минут Западом... Сегодня схожие эмоции вызывает Лукашенко на пару с Туркменбаши, а корейские журналы и либретто «революционной оперы» под названием «Море крови» превратились в раритеты.

И в большой политике Северная Корея являет собой классический «бронепоезд на запасном пути». По распространенному мнению, Ким-папа накануне своего ухода в мир иной начал подумывать о том, чтобы хоть как-то смягчить разрушительные последствия чучхейских успехов, «приоткрыв форточку» экономическим влияниям Запада. Громкий шантаж ядерной технологией в руках Пхеньяна, о реальном уровне которой до сих пор курсируют самые противоречивые сведения, считался разменной картой в этой игре. С начала 1950-х, когда Корейский полуостров сделался испытательным полигоном в ходе одного из самых «загадочных» военных конфликтов столетия с участием половинок распиленной страны, США, СССР и Китая, тихоокеанские державы то и дело «перепасовывают» друг другу сей унылый фант, исходя из тех или иных глобальных, а чаще сиюминутных позывов. Только нравы сильных за минувшие полвека успели чуточку смягчиться, а дело чучхе, вопреки прогнозам, продолжает жить, нисколько не меняясь. И побеждает, разумеется, — но исключительно самих же народно-демократических корейцев. Проверить сообщения о голодоморе в закупоренной наглухо стране толком невозможно, но факт, что рост населения в Северной Корее согласно оценкам ООН (переписей там не проводят из принципа) в последние годы приостановился. По «азиатским» стандартам людей в КНДР сильно не хватает.

Пожалуй, единственно реальную и постоянную угрозу вотчина товарища Кима представляет для соплеменников за 38-й параллелью. В эпоху Варшавского Договора, как подтверждают откровения вышедших на пенсию чекистов, государственные и военные структуры Западной Германии пронизывала плотная сеть агентов с Востока. Очень схожая ситуация в Южной Корее, только там в отличие от ФРГ собственные радикальные леваки представлены не головорезами-одиночками, а мощным слоем молодых и гневных, которые клянут прогнивший режим и не шутя мечтают «умереть в сильных нежных объятиях». Свои представления о чучхейском рае они черпают все из тех же глянцевых буклетов, а рассказы очевидцев, сумевших оттуда сбежать, объявляют мелочным и подленьким вражьим наветом. Демократизация и борьба с коррупцией последних лет мало что смогли изменить в этом отношении.

Однако и тут, судя по всему, стороны соблюдают некое равновесие, коль скоро за годы противостояния двух Корей ни одна из систем не пала, несмотря на все репрессии Севера и волнения Юга. Международная риторика Пхеньяна слагается на девять десятых из свирепых угроз захватчикам-янки и продажным клевретам; но, случись что, Китай ведь за «своих» больше грудью не встанет. Никто другой в мире — тем более. Да и в США не скрывают, что опасаются вовсе не ракет, выпущенных из самой Кореи, а возможности их передачи какой-нибудь третьей или тридесятой стороне, скажем, через Иран (который сейчас не горит желанием чересчур открыто «замазываться» в подобных делах).

По идее северокорейская разведка способна с успехом внедряться в многолюдные родственные диаспоры Японии и Америки; только до сих пор не было и намека на какие-либо сугубо нештатные акции в этой среде. Равным образом новейшие данные Пентагона, будто хакеры в Пхеньяне вот-вот изничтожат всю информационную безопасность сверхдержавы, скорее смахивают на заурядную шпиономанию. Тут даже не в том дело, как успел потешиться один из авторитетных российских обозревателей, что в КНДР Интернет «отсутствует как класс», служа эксклюзивной забавой товарищу Ким Чен Иру (надо полагать, охрана вождя в широком смысле все-таки тоже и доступ к компьютерам, и тренинг имеет). Любые слухи о сверхчеловеческой умелости и чудо-оружии тоталитарных спецслужб неизменно оказываются сильно преувеличены. Хотя, безусловно, в этом муравейнике разница, так сказать, жизненного тонуса между особями-солдатами и прочими должна быть исключительно впечатляющей. Вдобавок на всем пространстве к востоку от индо-пакистанской границы терроризм узко специфичен: он способен лютовать в «домашних» пределах, но почти не поддается экспорту в другие регионы. На пресловутой оси мирового зла Пхеньян определенно не самый важный подшипник и прицеплен больше симметрии ради — этакий жупел местного значения.