Когда-нибудь психоаналитики напишут о психологической невстрече отцов, возвратившихся со Второй мировой, со своими сыновьями, без них выраставшими... Обоженные той войной ветераны, в нервности своей никак не умеющие приласкать своих детей. А те, угрюмые дички, и вовсе сторонились отцов. В день, когда отец-победитель возвратился домой, мой старший брат Олег в какой-то загадочной панике попытался избежать встречи с ним. И пошло-поехало... На десятилетия свирепая оппозиция отцу.

А ведь талантливость того деревенского вундеркинда была, пожалуй, исключительной. Четырнадцатилетний Олег как-то мгновенно сам себя выучил немецкому, английскому и французскому.

Невесть откуда в нем появилась ненависть к Сталину. Впрочем, это происходило не только с Олегом. Едва ли не все его сверстники, так или иначе не встретившиеся со своими отцами, всю энергетику ненависти обрушили на «Отца» самозваного. В год его смерти Олег, пятнадцатилетний капитан деревенских сверстников, собрал их за бутылкой вина, украденного у родителей, и велел выпить за американскую компартию — «это вам не наша партия». Было в нем какое-то чудное ожидание близкой революции. Вот-вот разразится восстание. Украина будет самостоятельной и «по-настоящему» коммунистической...

Ни мать, ни отец и не догадывались о его «революционном» неистовстве. Революция та была окрашена одновременно и в багрово-красные и в желто-синие цвета. Непререкаемый культ Ленина и — Центральной Рады... Но в той пламенной патриотической мифологии была одна несомненная реальность. Академик Грушевский. И не столько его сочинения, сколько могила на Байковом кладбище. И вот Олег, уже студент киевского инъяза, приехав домой на каникулы восторженно рассказывал: к двадцатилетию смерти Грушевского «кто-то» украсил его могилу цветами.

«Кто-то». Впоследствии, когда чекисты вошли в наш дом с обыском, первый их вопрос был: «Где Грушевский?». Так что представляю себе, как Олег, с его мальчишеским равнодушием к цветам, старательно подбирал желто-синий конспиративный букет...

Как удивительно и как угрожающе в его судьбе сошлись возрастное яростное клокотанье, огненная сказка о проданной и долженствующей возвратиться революции, о самостийной Украине — и неизбывный лингвистический азарт. А там и вовсе подошел 1956-й...

Летом того года на краю нашей полесской деревушки нашли громадный воздушный шар — из «свободного мира». С грузом антикоммунистической литературы на венгерском языке. Так что Олег немедленно засел и за тот язык, и за ту литературу. Захватив, на беду себе, толику ее в Киев. Для агитации... В общем, скоро в Киеве начнут-де строить баррикады, на которых будут петь «Интернационал». И, разумеется, только в каноническом украинском переводе Миколы Вороного.

Наставники, хранившие его юность, все же что-то учуяли. Так что Олег вылетел из института — за нерадивость. И год провел в кочегарке кирпичного завода, перемешивал там уголь с немецким чтением. Появилась угрюмость, ранее ему не свойственная. Баррикады как-то не воздвигались. Не удался также и побег в Мюнхен, где, «по хорошо проверенным слухам», расположились героические «сечевые стрельцы»...

Он был арестован, вкупе со своими единомышленниками из инъяза, в феврале 1958-го... Партизанский главнокомандующий матери Сидор Ковпак сказал своей бывшей связной: «Жiнко добра, ну що я можу зробить?». Впрочем, спасибо ему, выправил ей разрешение на тюремное свидание с сыном. А потом — Потьма. Ну что ж — Олег рубил там лес и, не теряя времени, снова учился языкам. Благо учителей там было в изобилии. Японскому его учил засидевшийся квантунский генерал. Языку фарси — бывший секретарь иранского премьер-министра-диссидента, бежавший от американского империализма в сторону советского. Венгерскому — будапештские повстанцы 1956-го.

Тюрьма свела Олега и с будущим кардиналом Иосифом Слипым. Плененному иерарху интересно было знать — что же это за новая генерация украинских борцов. Много лет спустя Олег, угрюмо улыбаясь, рассказывал об их первой встрече. «Я сразу обрушил на него такую горючую смесь из национализма и Ленина, из Донцова и Павки Корчагина, что Слипый только усмехнулся и больше никогда не заговаривал со мной о политике». Зато высокоинтеллектуальный князь церкви разговаривал с ним на другие темы — на изысканном немецком и польском...

Но вот Олег из лагеря возвратился. Начиналась хрущевская оттепель. И впоследствии, появляясь в Москве, он всегда шел на Новодевичье и оставлял у подножия хрущевского памятника цветы. И потом, после его возвращения, мать сердито говорила: «Олег! Та Хрущов же тебе посадив!». Олег угрюмо, но твердо отвечал: «Так вiн же мене i випустив».

Брат работал переводчиком технических текстов. Примерно с десятком языков. Чаще всего с японским. «Почему вы без разрешения разговаривали с японскими специалистами? И о чем?!» — «Надо было слушать...»

И вдруг — словно в исполнение прежних ожиданий! В начале 1990-го, в пору тогдашних «муниципальных революций», Олег позвонил мне из Чернигова. «Послухай! Вони iдуть!! їх десятки тисяч!!!» — «Пiд якими прапорами?» — «Жовто-синiми!».

Даже по телефону были слышны те толпы...

Недолгое Олегово счастье. «Зi своїми рухiвцями був на складаннi присяги Українi колишнiми офiцерами КДБ, а тепер СБУ. Аж потiли. Але присягали».

А мир вокруг стремительно смещался. Желто-синий романтизм теснили предметы, ранее неведомые и подчас совершенно омерзительные. Олега, наконец, реабилитировали. Реабилитировавший чиновник вручил ему какую-то совершенно водевильную компенсацию.

Что за биография? Что за страна? Отчего все это — так? Перелистывая своего любимого украинского новеллиста, трагического Архипа Тесленко, он, по обыкновению своему, не глядя в мою сторону, сказал: «Один из первых лучших его рассказов называется «А щоб з мене було?». А последний уже — «У пазурях у людини».

Тот последний рассказ лохвицкого самоучки, некогда исключенного из школы за «свободолюбие», — поразительная картина тюремно-пересылочного ада. Романовское предвестие Олеговой советской судьбы.

Яростный украинский «националист», Олег очень ценил трагические петербургские строфы. «Пускай я умру под забором, как пес, Пусть жизнь меня в землю втоптала, — Я верю: то Бог меня снегом занес, То вьюга меня целовала!».