Помимо пресловутого приказа, одним из самых больших ударов по русскому офицерству стало отречение Николая Второго. Сражаясь «за веру, царя и отечество» и лишенные всего этого в течение нескольких дней, офицеры бывшей Русской императорской армии превратились в статистов массового разложения войск и в мишени для революционно настроенной солдатской толпы. По свидетельству командующего Юго-Западным фронтом генерала от кавалерии Алексея Брусилова, «офицер в то время представлял из себя весьма жалкое зрелище, ибо он в этом водовороте страстей очень плохо разбирался и не мог понять, что ему делать. Его на митингах забивал любой оратор, умеющий языком болтать и прочитавший несколько брошюр социалистического содержания. При выступлениях на эти темы офицер был совершенно безоружен... Ни о какой контрпропаганде и речи не могло быть... В некоторых частях дошло до того, что выгнали начальство, выбрали себе свое, новое и объявили, что идут домой, так как воевать больше не желают. В других частях арестовывали начальников и отправляли в Петроград, в Совет рабочих и солдатских депутатов; наконец, нашлись и такие части, преимущественно на Северном фронте, где начальников убивали».


В первой половине марта 1917-го люди, едущие по Балтийской железной дороге в сторону Ораниенбаума, были поражены невероятным количеством офицеров.., бежавших от самосуда кронштадтских матросов и лишь несколько недель спустя начавших постепенно возвращаться к своим частям.

...Утром 29 февраля кронштадтские матросы без суда и следствия расстреляли адмиралов Вирена и Бутакова. Нескольким десяткам морских офицеров повезло меньше: вооруженная толпа размозжила им головы... молотками. Небезынтересно, что престарелый Бутаков поплатился жизнью отнюдь не за издевательства над моряками, а лишь за то, что не пожелал отречься от «старого режима», которому он честно служил всю жизнь... По разным свидетельствам, во время кронштадтского избиения погибло от 36 до 40 человек. По свидетельству Федора Раскольникова, будущего командующего Каспийской военной флотилией и одного из первых советских невозвращенцев, во время погрома в действиях кронштадтцев ощущалась заметная нервозность: никто из них не был уверен в собственной безнаказанности. «Когда один офицер был арестован и препровождался в следственную тюрьму, то по дороге он начал браниться: «Мерзавцы, вот погодите — из Ораниенбаума придет пулеметный полк, так он с вас снимет шкуру. Офицер был убит на месте. Еще слишком была сильна неуверенность в завтрашнем дне», —пишет Раскольников.


Чаще всего жертвами становились «драконы старого режима». Вооруженная толпа поджигала полицейские участки, выпускала из тюрем уголовников и линчевала всякого, кто походил на блюстителя порядка.

Из телеграммы генерала Михаила Алексеева в адрес Временного правительства: «По донесению коменданта Полоцка, поездом из Петрограда прибыло 50 нижних чинов, вооруженных револьверами и шашками. Выйдя из поезда, они потребовали разоружения жандармов. На вопрос коменданта, по чьему приказанию они этого требуют, они ответили, что по приказанию офицера, который остался в вагоне. На посланного в вагон жандарма для проверки солдаты напали и разоружили. В это время показался взвод драгун из стоявшей близ вокзала части. Все приехавшие солдаты разбежались, в вагоне же никакого офицера не оказалось»...

Увы, после избиения жандармов граждане Российской демократической республики с удивлением обнаружили, что занявшая место жандармского корпуса милиция не способна поддерживать самый элементарный порядок. И уж тем более — защищать обывателей от выпущенных из тюрем уголовников...

Один из обывателей, живших в те страшные времена, вспоминал: «на Луцком вокзале вместо расторопного, чистого и хорошо одетого жандарма, всегда идеально знающего расписание поездов не только своей ветки, но и соседних с ней, я увидел какое-то недоразумение в обмотках, именующееся милиционером, которое ни на один из вопросов не ответило. Очевидно, этот сознательный гражданин прогуливался по платформе только ради собственного удовольствия».


Отречение Николая и приказ №1 Петроградского Совета были восприняты в войсках как первый этап долгожданной демобилизации. Задолго до заключения Брестского мира, не дожидаясь официальных разрешений, из частей дезертировали тысячи вооруженных людей... Бывали случаи, когда целые воинские соединения, находившиеся в непосредственной близости от линии фронта, попросту отказывались выполнять приказ. Поэтому командованию приходилось использовать для их усмирения сохранившие боеспособность части, для чего последние нередко приходилось снимать с фронта. Так, батареям 3-й гренадерской бригады пришлось расстрелять шрапнелью части 181-го Остроленского полка, отказавшегося выступить на передовую. Военное время — военные методы...

Разложившаяся русская армия стала посмешищем для тех, кто о ней писал. Доброволец Сергей Пушкарев, из чувства долга перед родиной вступивший в 24-й пехотный запасный полк, расквартированный в Мариуполе, вспоминал: «По расписанию, время обучения было от 8 до 12 утра, от 12 до 2 часов время было свободно, и солдаты могли уходить в город. Никаких разрешений и «увольнительных записок» для этого не требовалось...

Утром взводный командир спрашивал подчиненных: «Ну, ребята, кто идет на занятия?». Из 70 солдат нашего взвода обычно соглашались 15—20, остальные предпочитали оставаться в казарме. ...Больше половины учебного времени было занято курением и разговорами». А по свидетельству артиллерийского офицера Эраста Гиацинтова, получившего отпуск в начале марта 1917-го, чем дальше он отъезжал от линии фронта, тем более поражался распущенности тыла. Встречающиеся солдаты все реже и реже отдавали честь офицерам. «Подъезжая к Луцку, я встретил какую-то орду, не имеющую кроме одежды ничего общего с воинской частью. Солдаты шли, очевидно, на какую-то саперную работу... На груди у каждого из них красовался красный бант, многие шли с папиросами в зубах. Я уже, было, собрался остановить их и подтянуть, как следует, но, с изумлением заметив плетущегося около команды офицера, молча проехал мимо».