В сущности, все очень просто. Нужно только любить и восхищаться. И еще работать. Ежедневно и везде. А можно еще «рисовать» взглядом во время прогулок, и процесс этот не менее увлекателен. Ведь мир состоит из света и тьмы, существует в цветовом хаосе, и взгляд — только ловушка для него. А дальше все просто: перефразируя Баха, класть нужную краску на нужное место.

Все в мире имеет изобразительный эквивалент, некую пластическую формулу, найдя которую художник не удваивает предмет, а делает его уникальным. Есть линия, выражающая формулу лица. Есть она у пейзажа, у цветка, у стула. Есть оттенок цвета у запаха скошенной травы и у рассветного часа. Сумей только увидеть его и почувствовать. А увиденный и вырванный из потока жизни и застывший на полотне или рисунке, он становится явлением искусства. Обретает жизнь, выпадая из жизни.

Сколько рассветов я встречал, когда отец, в тщетной попытке пристрастить меня к рыбалке, на исходе ночи заставлял меня садиться на велосипед, и под светлеющим небом мы катили к речке. Сначала по узкой дамбе вдоль канала, а потом, сокращая путь, по лугу. Темный след отцовского велосипеда показывал направление в утренней росе; петляющий этот след разделял луг на две части. Сколько еще раз в жизни приходилось мне видеть такие следы... И вот маленький холст Татьяны Ниловны Яблонской на одной из выставок как бы замкнул их на себе. Теперь любой след, темнеющий в серебре рассвета в деревне ли под Мюнхеном; в родном Закарпатье, на лугу между Страбичевом и Баркасовым, где когда-то стоял колодец-журавль; за оврагом на той стороне Супоя или в парке австрийского замка под Грацом, рождает цепочку ассоциаций, в конце которой — этот этюд Яблонской.

Человек, ушедший по своим делам раньше, чем Яблонская вышла на этюды, оставил свой иероглиф на седневской росе. Художница выделила его среди других знаков, раскинутых природой и ждущих взгляда, чтобы их открыли. На этом холсте отдельность деревьев, неба, травы превратились в гармонию пейзажа, а след на траве — в знак причастности к тайне чужой жизни.

Этим «знаки-открытия» Яблонской отличаются от «знаков» Матисса. У картезианца Матисса «знак губ», «знак цветка», арабеск рук — пластические метафоры, сопрягающие далекие по природе предметы, указывая на их близость и родство. Стихийный экзистенциалист Яблонская выявляет в мире знаки, скрытые за пологом банальной действительности. Взгляд художницы «человеческого роста», он соразмерен миру. Она не смотрит свысока, не копается в микромире; ее взгляд — глаза в глаза с миром. В нем восторг перед природой, умиление творением Божьим, любовь к человеку и делу рук его. Тут работает не метафора, но аналогия экзистенциального опыта.

Общим местом стала мысль об изменениях творческого почерка Яблонской на протяжении ее жизни. Яблонская периода «Хлеба», декоративный, импрессионистический периоды... Да, ее страстной, увлекающейся натуре трудно удержаться в рамках одной стилистики! Но все эти изменения не способны заслонить целостность ее личности. Через всю ее жизнь, через все периоды творчества стойко повторяются некоторые главные мотивы, Яблонская никогда не изменяет глубинной приверженности двум символическим стихиям — земле и воде. Я не раз наблюдал восторженное состояние Яблонской, когда она рассказывала о чем-то восхитившем ее. Чуть прищуренные глаза, жест рукой, очерчивающий невидимую арку, и возглас: «Это упоение!» Так обозначается предельная острота переживания мира, удовлетворения жажды жизни.

Вода — женского рода, субстанция непостоянная, она, как время, течет сквозь пальцы. И в земле — женское начало. Но, в отличие от воды, она никуда не девается. Она — дом, куда мы всегда возвращаемся. Именно приверженность стихии земли дает ощущение онтологической устойчивости жизни, ее неизбывности. Земля беззащитна и ранима. На ее теле оставляют раны, как на «Безымянных высотах» — этой метафоре выжженной пустыни людской души. В земле прошлое и будущее, пространство и время объединены в материи — и тут ее родство с живописью. Недаром основание для живописи зовется грунтом, а вспаханная земля похожа на след, оставляемый кистью.

«Это полет!» — еще одно ее выражение восторга. Но оно, насколько я помню, всегда относилось к явлениям искусства, а не к небу. А на небо лучше смотреть сквозь ветки седневского дуба, через которые оно сияет, как драгоценность. Или распустить на нем паруса облаков, как в «Лете». Небо очертит мягким сфумато деревья или фигуру женщины, убирающей лен. Сделает синими тени на майской грядке и отразится в стекле над вечной Флоренцией.

А вода у Яблонской почти всегда спокойно отражает небо или наклонившиеся над ней деревья. И лишь иногда ее гладь нарушается ритмом диагоналей или, как кожа в стужу, покрывается мурашками зыби в седневских и венецианских этюдах. В озерцо — этот глаз земли, в его глубины — смотрит на одном из ее холстов юноша...

И как символично, что одной из главных работ ее жизни является «Хлеб». Прорастание зерна — результат бракосочетания земли и воды. Человек и солнце — лишь повивальные бабки урожая. «Хлеб» — тесто живописи Яблонской.

Не забудем еще одну стихию — стихию огня. В случае Яблонской огонь — это ее талант и его составляющие: любовь, восторг и труд.

Любовь омывает сухие глаза профессионала, открывает потаенные значения вещей, делает прозрачным течение времени. Восторг разбивает скорлупу «Я», делая его открытым миру, когда художник прорывается сквозь кору обыденного к неведомому. Труд — это ритуал ремесла художника, он переводит потенциальность видения из неявленного в состояние очевидного.

«Нужно уметь любить и восторгаться природой...», — сказала мне когда-то Татьяна Ниловна. И взгляд ее был обращен куда-то внутрь, где эта работа не прекращалась никогда.

В нашем институте (нынче академии) есть кабинет живописи, где собраны лучшие образцы студенческих работ разных лет — академические постановки. Есть там и несколько холстов юной Яблонской, написанных в мастерской Федора Кричевского. Почти все годы учебы в институте, а особенно на первых курсах, я забегал посмотреть эти постановки, прежде чем приступать к своей работе. Материальная плотность живописи, виртуозная точность лепки формы вызывали энтузиазм и желание немедленно писать самому. Нужно сказать, что, увиденные через много лет, холсты эти вызвали у меня точно такую реакцию. И тут мне хотелось бы сравнить эти постановки с работами, написанными Яблонской на рубеже веков. Если в седневских этюдах еще сохраняется плотность живописи, то в маленьких интерьерах последних лет живопись Татьяны Ниловны уже не «работа» даже — прикосновение. Легкая протертость холста, скольжение кисти словно передают уже не материальность мира, а его духовную субстанцию. Как у позднего Рембрандта или Тициана, живопись Яблонской вырывается из норм эстетической системы, тут действуют совершенно другие критерии.

Как-то в разговоре Татьяна Ниловна призналась, что ей трудно писать маслом и она пастелью делает реплики своих старых работ разных периодов. Зажатая болезнью в пространстве квартиры, она, как Марсель Пруст, восстанавливает мосты времени.

Иногда мы случайно встречаемся с ее дочерью Гаяне. На мой вопрос: «Как мама?», она обычно отвечает: «Ничего. Мама работает».

Все просто. Нужно только уметь любить и восхищаться. И еще работать.

Каждый день.

Всю жизнь.