Поклонники музыкального гения немецкого композитора простили постановщику (Марсио Аурелио) и исполнителям «Тристана/ Изольды» не только отсутствие каких-либо попыток проиллюстрировать сюжет знаменитой оперы, но и ту «гробовую тишину», в которой развивается действие чуть ли не до середины спектакля (лишь минут через двадцать зазвучали первые музыкальные аккорды, а потом снова наступала тишина). Благодаря такому нехитрому приему, зритель, погруженный в столь непривычное для балаганной природы театра безмолвие, не мог расслабиться ни на мгновение. Тут не съешь конфетку, и с соседом первыми впечатлениями не поделишься: любой посторонний звук воспринимается как крайне неприличный. Тут надо с предельной сосредоточенностью внимать каждому движению стремящихся к гибели героев. То, что они совершают на сцене, — не просто танец, а своего рода ритуальное шествие, церемония смерти. А посему спектакль скуп не только на звуки, но и на движения (что, собственно, и огорчило иных любителей балета, мечтавших увидеть легендарную Марсию Гайде во всей красе классического танца). Здесь же отточенная, выверенная пластика артистов лишь на мгновения взрывается темпераментным жестом или прыжком в пустом пространстве сцены и снова возвращается в рамки строго очерченного аскетичного рисунка: поворот головы, взгляд, шаг навстречу друг к другу, попытка соединения, отторжение... Этот внешний аскетизм объясняется, конечно, не отсутствием фантазии, страсти и темперамента. Их-то у немецких артистов бразильского происхождения, как вы понимаете, хоть отбавляй (становясь на четвереньки в одном из эпизодов, они буквально делают чуть ли не осязаемым животное влечение своих героев). Однако строгость движений необходима им для того, чтобы сполна выявить то внутреннее напряжение чувств, ту нечеловеческую страсть, которая и приводит их героев к гибели. И исполненные неизбывной печали звуки той части вагнеровской оперы, которая называется «Смерть Изольды», звучат здесь не только лишь реквиемом по любви, но и надежде. «Тристан/Изольда», где на протяжении чуть более часа перед публикой разворачивается вся гамма чувств очарованных любовным дурманом мужчины и женщины, является, по сути, заупокойной мессой надежде на обретение счастья в этом мире. Начавшийся с бытовой ссоры в духе темпераментных персонажей итальянских неореалистических фильмов и поведавший нам обо всех тайнах отношений (от любви до ненависти, от нежности до жестокости) обреченных на изнуряющую страсть людей, спектакль завершается диким животным криком опустошенной этой страстью женщины. «Крик и причитание», а не радостные мелодии выхватывало ухо Вагнера из симфонии жизни. А посему не к жизни, а к смерти, представлявшейся ему «ночным чудесным миром», звал своих слушателей композитор, который грезил о «блаженстве умирания, блаженстве небытия, окончательного высвобождения в то чудесное царство». Следовать ли нам за ведущими в ночь или за зовущими к свету дня — это уже наш собственный выбор.