Из рассказов друзей Алтуняна: «20 июня 1969 года к нему пришли с обыском. Стучат: «Алтунян, откройте!» — Молчание. «Алтунян, мы знаем, что вы дома!» — Никакого эффекта. «Алтунян, мы будем ломать двери». — Безрезультатно. Минут через двадцать двери все-таки открылись. Из квартиры — дым коромыслом, а на пороге улыбающийся Алтунян. «С улицы, — говорит, — вас заметил. А у меня тут бумажки ненужные. Пока сжигал, — столько времени ушло. А теперь заходи, дорогой, обыскивай!».


Долгое время я сидел в одной камере с лидером Украинской Хельсинкской группы, Мыколой Руденко. Как и всем зекам, нам полагалась радиоточка, из которой мы узнавали о событиях, происходивших в нашей необъятной Родине. И вот однажды слушаю я какую-то ерунду, и вдруг — классический загробный радиоголос: «...скончался дважды Герой Социалистического Труда (думаю: хорошо!), академик (неплохо!), член Политбюро (совсем хорошо!) Михаил Андреевич Суслов». Мы с Руденко обнялись на радостях, и я пошел на работу. Хожу, веселюсь, украинские и армянские песни петь начинаю. Слышу: за стеной надзиратель-дагестанец прогуливается и свои аварские песни напевает. Радио он, конечно же, не слушал. Я начинаю, что есть силы в кормушку стучать. Он открывает: что такое? А я ему говорю: «Почему вы веселитесь? Это мне можно, я в тюрьме сижу. А у вас большое горе. Я ведь и пожаловаться могу». — «А что случилось?» — «Как что, Суслов умер!» Минут через двадцать открываются двери, заходит наряд: «Алтунян, почему шумите?» Я и отвечаю: «У нас радость, было два человека, которые знали, за что мы с Мыколой сидим. Один сегодня умер. Еще один умрет, — выпускать придется, начальник». В результате я был лишен ларька с уникальной формулировкой: «За то, что выражал радость в связи со смертью одного из членов Политбюро». Кто именно — не указывалось.


Однажды один из наших охранников поехал в отпуск. Его мать, встретив дорогого сына, начала причитать: «Куда страна катится, где люди, которые смогут повести народ...». И тут наш охранник спокойно ей говорит. «Я знаю таких людей. Я их охраняю».


Время отражается в документах, которые оно создает. В 1991 году нынешний прокурор Киева Юрий Гайсинский показал мне бумагу, содержание которой меня потрясло. В одном достаточно неспокойном году, какой-то человек получил пять лет исправительно-трудовых лагерей, так как он «подрывал авторитет колхозного строя тем, что, имея новые сапоги, ходил в старых».


Я не стану кривить душой. В первый раз я садился в тюрьму с верой в справедливость ленинского учения. В суде я доказывал, что именно я — истинный ленинец, а судьи и следователи из КГБ — нет. В тюрьме я прочитал всего Ленина, все, что было в тюремных библиотеках. И если не хватало какого-нибудь тома, я устраивал скандал. Там же я прочел и Маркса. И тогда у меня зародились сомнения. В результате из тюрьмы я вышел убежденным антисоветчиком.


После ГКЧП был период, когда правое крыло Верховной Рады было, что называется «на коне». Все КГБ было уволено в запас. Создавалась новая структура, которая назвалась «Служба Безпеки України». Была создана Рада Безпеки, куда в числе других народных депутатов, входили Горынь, Костенко и я. Мы назначали всех функционеров этой Службы, вплоть до заместителей начальников областных управлений, присваивали звания от полковника и выше. Мы проводили аттестации, многих уволили, но в то же время все мы хорошо понимали реальную необходимость существования такой структуры.


Я ничего не боюсь. Мне семьдесят лет, как говорится, уже «с ярмарки». Я все повидал. Думаю, что ничего худшего, чем многодневное сидение в карцере Чистопольской тюрьмы я лично уже не увижу. Я боюсь за страну, в которой я живу, и за будущее моих близких. Еще Бруно Ясенский призывал бояться равнодушных. Дай Бог, чтобы наш народ таким не стал…