От Киева до окраины Белой Церкви, где находится исправительная колония строгого режима №35 ехать всего час десять минут. Кабинет заместителя начальника по социально-психологической работе со спецконтингентом Михаила Обуховского завален старыми книгами. Списанные с баланса киевских библиотек, они пополняют библиотеки тюремные. Современная литература сюда, естественно, попадает редко, а потому привезенные нами скромные подарки от издательств «Джерела М» и «Кальварiя» приняты с благодарностью.

По иронии судьбы, накануне нашего сюда приезда по телевизору показывали фильм «Побег из Шоушенка», герой которого, приговоренный к пожизненному заключению бывший банкир, умудряется, сидя в тюрьме, не только проворачивать разные финансовые операции, но и заботиться о духовном развитии своих товарищей по несчастью, добиваясь от городских властей выделения средств на обновление местной читальни. И присылают сюда не всякие неликвиды типа сборника «Рыбаки уходят в море», который я наугад выудил из кучи книг в кабинете Михаила Обуховского, а хорошие книги: вестерны Луи Ламура и Карла Мея, романы Стивенсона и Майн Рида.

Среди наших новых знакомых в тужурках с бирками, на которых значатся фамилия, имя и номер осужденного, не было ни работников банка, ни бывших бизнесменов, ни зиц-председателей типа незабвенного Фунта, профессия которых сидеть за других. Между прочим, определение «зек» тоже архаично. Оно пошло от канцелярского з/к: так в документах раньше именовали заключенных. Сегодня они — осужденные, администрация произносит это слово с ударением на втором слоге, а зеками мы их называем по привычке.

Здесь тянут срок каждый за свое «недоразумение»: так определяет причину своего пребывания в зоне практически любой, с кем пришлось здесь общаться. В основном «недоразумение» означает разнокалиберное воровство. Не популярное в советские времена хищение социалистической собственности, а банальные кражи, со взломом и без, ограбления, угоны и другие способы присвоения личного имущества законопослушных граждан. Отбывают здесь наказание и разбойники, и убийцы, многие сидят второй, третий, четвертый сроки. Оговоримся сразу, исключая дальнейшие неясности: пенитенциарное учреждение, в котором мы побывали, — экспериментальное. Пока что это единственная колония в Украине, где условия жизни осужденных стараются максимально приблизить к европейским стандартам. Об этом даже свидетельствует табличка у входа в одно из зданий. Суть эксперимента проста: попробовать на территории бывшей «тюрьмы народов» обустроить нормальную тюрьму, где преступник, при всех ограничениях, предписанных осужденному, не будет постоянно унижен. А значит, будет обеспечен достойным человека минимальным комфортом, возможностью получать информацию, книги, образование.

Еще недавно колония была так перенаселена, что под камеры даже пришлось переоборудовать клуб. Концерты заезжих артистов проходили под открытым небом или в столовой. Теперь перестройка тюрьмы идет полным ходом, очаг культуры уже освободили, благоустроили, имеются даже урны с надписью «КЛУБ», выведенной белой краской. Офицеры не теряют надежды возродить ставшую легендарной, благодаря шукшинской «Калине красной», тюремную самодеятельность. Однако то, что мы увидели, скорее не правило, а исключение в практике украинских мест лишения свободы.


Первой неожиданностью оказалась библиотека: семь тысяч книг в фонде. Поразил и сам ее хозяин. Андрей — россиянин, из Нижнего Новгорода, осужден на девять лет, как нам сказали, за вымогательство.

— Ничего подобного! — поправляет Андрей. — Просто хотел забрать свои деньги, все способы исчерпал, осталось только применить физическую силу.

На его рабочем столе рядом с книгой учета выданной литературы — «Бесы» Достоевского. С неприкрытой гордостью достает он с полки и другое, выпущенное еще при жизни автора, издание романа. По его словам, в какой-то «вольной» библиотеке этот раритет хотели выкинуть на помойку. Книги Андрей добывает все по тому же методу героя Стивена Кинга из «Побега из Шоушенка»: регулярно пишет письма по инстанциям.

— Меня всегда интересовала философия: русская, немецкая, греческая. Умные книги, в общем, — охотно рассказывает наш новый знакомый свою историю. — Ну, вот и определили меня здесь к литературе. Сначала был помощником библиотекаря, а когда тот освободился, занял его место. Теперь у меня самого помощник есть.

Список запрещенной в тюремной библиотеке литературы сравнительно небольшой и довольно условный. В него входит порнография, пособия о холодном и огнестрельном оружии и книги, в которых теоретически могут содержаться руководства к побегу. «Граф Монте-Кристо», впрочем, крамолой не считается: роман Дюма я заметил на видном месте, а «Мотылек» Анри Шарьера, судя по всему, сюда «не залетал». Читает в колонии, если верить Андрею, каждый второй осужденный. Парнишка, остановленный мною наугад, подтвердил: да, читает, чтоб срок быстрее шел. Потрепаны все книги, стоящие на полках, но самые зачитанные, конечно же, детективы. Хотя библиотекарь утверждает: людей с «тяжелыми» статьями (убийство, например) боевики не привлекают; они просят более «умную» литературу. Сроки большие: хочется многое обдумать. Вот тут-то Андрей со своими советами оказывается весьма кстати. Вообще, его любимый читатель — человек, который только пристращается к чтению, а на воле, может быть, не прочитал ни строчки.

— Что ж ты им сразу Достоевского предлагаешь? Чтоб сложное понимать, надо простое сначала освоить.

— Не мой метод, — мягко осаживает меня Андрей.

В зоне книги не теряются, библиотекарь и без записей в журнале знает, какая сейчас у кого. Хотя казусы, конечно, случаются: взял человек книжку, а его раз — и на этап, вот книга и пропала. Бывают, впрочем, и неожиданные приобретения: кому-то принесли книгу родственники, не забирать же ее обратно, вот и оказывается она в библиотеке. С периодикой дело обстоит сложнее. Журналы сюда попадают от случая к случаю, поэтому их особенно берегут. В тюремной библиотеке, скажем, до сих пор выдают старые, еще перестроечных времен, «Огоньки». Любят осужденные, особенно те, что постарше, и стихи. Многие, кстати, пишут их сами. Нам, впрочем, познакомиться с образцами тюремной лирики не удалось. А вот с живописными творениями — да. Изобразительное искусство за колючей проволокой, я сказал бы, процветает. Картины висят практически везде: в жилых помещениях, в столовой, в клубе, на проходной. Излюбленный жанр — пейзажи: видно, глядя на колышущиеся на ветру деревья, осужденные думают о воздухе свободы. В местной художественной мастерской заправляют Славик и Сергей. Оба сидят по второму сроку за воровство, специального художественного образования не имеют, что лишний раз подтверждает: талант и без диплома проживет. И хотя большинство созданных ребятами работ — все же копии известных картин, художники авторитетно заявляют: это авторские вещи.

— Мы ведь не тупо перемалевываем, — говорит Славик. — Всегда добавляем что-то свое, чего, по нашему мнению, в картине не хватает.

И действительно, присмотревшись, например, к поединку Пересвета с Челубеем, замечаешь, что лица у них какие-то... узнаваемые, почти родные. Такие ежедневно встречаешь в уличной толпе. Сергей и Славик уверены, что, когда выйдут на волю, смогут заработать себе на жизнь кистью. Кое-кто из заключенных, впрочем, и в тюрьме зарабатывает творчеством, делая на заказ знаменитые ножи с наборными ручками или татуировки. Познакомились мы в колонии и с фотографом, бывшим спортсменом, отбывающим срок за убийство. Теоретически он фотохудожник, но за колючей проволокой особого простора для творчества нет, вот и снимает он освобождающихся после отбытия срока заключения товарищей. Для изготовления «прощального портрета» имеется «униформа», одна на всех: старенький костюм, рубашка и даже галстук.

— Ну, как там? — спрашивают нас новые знакомые, не уточняя, но мы понимаем, где.

Странно: затрудняюсь с ответом, только пожимаю плечами:

— Так... Нормально.

— Не, — замечает один парнишка. — Суетно там у вас и шумно. Тут хоть подумать можно. Спешить-то некуда.

А может, мы в самом деле в суете не успеваем задуматься, а в чем, собственно, состоит наша свобода?