В буквальном переводе с латыни «UtopiA» означает «место, которого нет», прописные же литеры в названии нового проекта Павла Макова намекают на то, что он имеет непосредственное отношение к пространству, на интернетовском сленге обозначенному как «ua». «UtopiA» — это зеркальный отпечаток, страна-двойник, попытка объяснить себе и окружающим «тайный смысл аббревиатуры UA». Предыдущие пробы, взятые Павлом Маковым с действительности, были объединены концептуальной крышей «Музея современной жизни», виртуальная коллекция которого включала проекты «Место», «Фонтан истощения», «Мишени», «Книга дней» и прочее. Безупречные, с точки зрения технического исполнения, графика, офорты, фотоколлажи и художественное видео словно выступали здесь в качестве документальных свидетельств существования тайной стороны обыденной жизни. В картографически точных пейзажах, как из глубин подсознания, всплывали несуществующие объекты, топография превращалась в анатомию, учебные мишени обзаводились семьями, на страницах раритетных фолиантов проявлялись не видимые раньше изображения. Опредмечивание ирреального, ощущение причастности к созданию новой мифологии казалось настолько увлекательным занятием, что решение художника прекратить деятельность «Музея современной жизни» стало полной неожиданностью для его завсегдатаев. Среди них — и корреспондент «СН» Ольга Островерх, встретившаяся с художником накануне открытия его новой экспозиции.

— Почему ты решил завершить работу «Музея современной жизни»? Ведь этот проект имел, казалось бы, неисчерпаемые возможности развития.

— Во второй половине 90-х годов идея музея как метафоры была просто растворена в воздухе. Обсудив ее в Дании с соавтором некоторых моих проектов, социальным антропологом Марией Рюйтер, представив несколько версий «Музея современной жизни» в Украине и на Западе, я в 1999 году попал в Нью-Йорке на выставку под названием «Музей как муза» в МОМА (Museum of Modern Art). И вдруг понял, что музы приходят в музей мумифицироваться, умирать. Когда Музей оказывается экспонатом музея — это конец. Жизнь ускользает из музеев и идет дальше. Каждая ее секунда — экспонат. Зафиксировать это невозможно: получается сплошная тавтология. Так что в «Музей» я наигрался.

— В процессе создания «Музея...» ты сформировал совершенно самодостаточную реальность. Некая территория — «Место» — с вполне определенной географией, народонаселением, статистикой, архивами. У обитателей Места были биографии, характеры и все прочее, необходимое для жизни. Какая судьба ожидает созданный тобою мир?

— Думаю, что все это станет частью «UtopiA». У меня обычно сам процесс экспонирования обыгрывает сочетание и взаимодействие реального и рукотворного. Мои работы перемещаются из виртуального пространства в мир обыденных вещей. Это игра, но игра для меня очень серьезная. Для меня в первую очередь важно создать среду. Экспозиции тех или иных проектов, относившихся к концепции «Места», требовали моих комментариев. Теперь же само собой вышло так, что мне ничего не нужно объяснять. Максимально я приблизился к этому в «Оловянных дневниках». Я был поражен, когда во время презентации проекта в Дании детей за уши нельзя было от этих объектов оттащить. Впервые в жизни я попал в интернациональный миф, сделал нечто, доступное всем, начиная от маленьких детей и заканчивая стариками. Ассоциативный ряд здесь практически бесконечен и абсолютно индивидуален: от Андерсена до глиняной армии, найденной китайскими археологами. Персонажи «Оловянных дневников», с одной стороны, стандартизированы, с другой — каждый из них индивидуален. Они воспринимаются как живые люди. Они не отпугивают, но при этом экзистенциальны. Я как автор стал абсолютно лишним и могу со своими пояснениями убираться со сцены. В принципе, здесь обыгрывается та же ситуация, что и в предыдущих моих проектах: есть некий найденный архив (дневники, документы) и их расшифровка, сочетание фотографий и рукодельных вещей. Про них можно много говорить, но они понятны и без слов. И это для меня принципиально: чем дальше, тем меньше мне хочется объяснять то, что я делаю. Мне близка философия принта. Будь это шелкография, ортодоксальный офорт или фотография, принт — это, прежде всего, оттиск с реальности. И этот оттиск не принадлежит мне, хотя все знают, что именно я его создал. Вообще художники несколько зациклены на мысли, что они творцы. Мне же кажется, что художник — не только тот, кто создает, но и тот, кто отслеживает, подбирает и систематизирует уже существующее. У меня нет пиетета перед своими работами. Я даже точно не знаю, когда наступает момент, когда я перестаю их чувствовать своими.

— Фактически ты переводишь все тобой сделанное в статус документа...

— С мифом о документе я работаю постоянно. В какой-то момент я начинаю относиться к своим работам не как к принадлежащим мне артефактам, а как к найденному материалу. И все представленное в проекте «UtopiA» и будет, собственно, документами этой таинственной страны, в которой мы живем.

— Все, что ты делал до сих пор, было, по сути, исследованием окружающей среды — города, социума, культуры. Судя по аббревиатуре, которую ты используешь при написании слова «UtopiA», эта вымышленная страна соотносится с реальной современной Украиной.

— Идея «UtopiA» мне очень близка, потому что она соответствует моему теперешнему самоощущению и той геополитической и культурной ситуации, в которой мы находимся. Ведь это настоящий вселенский миф — место, которого нет. С одной стороны, абсурд: ведь нельзя же, в самом деле, жить в месте, которого не существует. С другой стороны, иначе я никак не могу определить свою сегодняшнюю экзистенцию. Я живу в стране, которая отсутствует на карте современной культуры. Образа украинской культуры, как некого сформировавшегося явления, не существует. Когда американцы поняли, что им необходимо создать некий национальный культурный брэнд, в это были вложены огромные деньги из государственной казны. Так был создан поп-арт, с которым теперь ассоциируется современная американская культура. Беда не в том, что у Украины нет таких средств, а в том, что отсутствует осознание этой проблемы. У государства есть другие заботы. Ему не до того, чтобы раскручивать современных художников, которые, могу утверждать это, по крайней мере, о своем поколении, не посрамили бы свою страну ни в Европе, ни в Америке. Но совершенно очевидно, что чиновник из западного фонда, прогуливаясь по Майдану Незалежности и обнаружив на ней нечто, сооруженное на государственные деньги и абсолютно не вписывающееся в современную картину мира, решит, что здесь культурное сознание замерло на уровне позапрошлого века. Может быть, он и рад бы иметь об Украине другое представление, но ведь ему продемонстрирована официальная точка зрения.

— И то, что современное искусство, по большому счету, игнорируется государственными музеями, само по себе свидетельствует, что процесса культурного накопления в стране снова не происходит.

— Российские музеи с начала 90-х годов пристально отслеживали всех художников, работающих в Украине. Третьяковка, Пушкинский музей активно покупают работы украинских художников. Их истинная ценность, возможно, еще не определена: для этого должно пройти время. Но ведь современное искусство Украины уже хранится в чужих музеях! Все лучшее, что было сделано моим поколением, уже вывезено за пределы страны! Когда я приезжаю на месяц в Вашингтон, куратор секции графики и рисунка музея Коркоран считает своим долгом побеседовать со мной и приобрести у пригласившей меня студии несколько моих работ. Таким образом, он не только получает интересующие его произведения, но и поддерживает американскую студию деньгами, заметь, из американского же бюджета. Здесь же музеи поддерживаются настолько слабо, что не то что о покупке — о мало-мальски исчерпывающем анализе происходящего в визуальном искусстве речь не идет. Впрочем, не могу не отметить, что в Национальном музее ситуация сейчас вроде бы меняется. Кроме этого более или менее обнадеживающие тенденции наметились в связи с развитием частного и корпоративного коллекционирования. Но если говорить именно о государственных собраниях, то присутствие там моих работ, равно как и работ других художников моего поколения, обусловлено скорее частной инициативой, чем какой-либо стратегией. Третьяковская галерея, напротив, отслеживает каждый новый поворот в творчестве. Они тоже не могут много платить, но при этом находят тебя сами, проявляют должную активность и получают то, что им нужно. И снова парадокс: я-то представляю Украину, и при этом слышу: «Ну, какая там Украина, вы же наш художник!». И они имеют на такое мнение полное право, потому что в коллекции Третьяковки находится около пятнадцати моих работ, а в Национальном музее украинского искусства — только одна. Имиджем украинской культуры надо заниматься. Вопреки довольно серьезной разобщенности в среде художников и кураторов (скорее, впрочем, надуманной, чем обоснованной), собрать поколение, проанализировать и «пронумеровать» все его творческие ниши все же возможно. И, конечно же, в это необходимо вкладывать средства. Причем, когда от художника слышат эту фразу, она почему-то всегда интерпретируется как просительное мычание, мол, «дайте мне денег». Но ведь речь идет не о поддержании нашего существования: большинство художников моего поколения худо-бедно концы с концами сводят. Речь идет именно об инвестициях в культурный имидж страны. Должен, наконец, появиться человек, который сможет все это собрать, сделать это деликатно, человек, который бы обладал вкусом и целеустремленностью. Пока этого не произойдет, каждый из нас будет танцевать свой собственный танец в абсолютной темноте. Это, собственно, и есть то, что я вкладываю в понятие «UtopiA».