«Танцующий с волками» — так назывался весьма популярный американский фильм, прошедший лет десять назад по всем кинотеатрам мира. Вопреки расхожим, в том числе голливудским, стереотипам, но в полном согласии с модной тогда (до 11 сентября 2001 года) политической корректностью, «хороший белый» в том фильме решительно становился на сторону индейцев в их отчаянном (и безнадежном) сопротивлении «плохим белым», огнем и мечом утверждающим на очередном континенте все преимущества своего «прекрасного нового мира».

Американцы шутя называют таких «more native than the natives» — «более местный, чем местные» (native также означает «коренной», «здесь рожденный»). Канадский профессор Мирослав Шкандрий, регулярно привозивший в Украину своих студентов-славистов на летнюю языковую практику, рассказывал как-то, что в каждой группе всегда находилось несколько индивидов, не желающих возвращаться. Сии индивиды за несколько недель успевали столь плотно врасти в местную среду, что никакие преимущества развитой демократии и массового потребления их уже не прельщали. Профессору обычно стоило большого труда убедить «отщепенцев», что они все-таки обязаны в полном составе вернуться домой. А уж там, побеседовав с мамами-папами и прочими родственниками, каждый волен вернуться обратно, в полюбившуюся им страну, к туземным друзьям и подружкам.

Джеймс Мейс, однако, сделал свой выбор уже в совершенно зрелом возрасте, имея за спиной диплом магистра в Мичиганском университете у авторитетнейшего профессора Романа Шпорлюка, докторат в Гарварде, солидную монографию «Коммунизм и дилеммы национального освобождения: национал-коммунизм в Советской Украине, 1918—1933» (Кембридж, 1983), опыт преподавания, семейный опыт (не совсем, впрочем удачный), а также еще один, весьма специфический опыт, который, быть может, как раз и сыграл впоследствии решающую роль в его экстравагантном украинофильском выборе.

На протяжении нескольких лет Джеймс Мейс работал в специальной комиссии, созданной американским конгрессом для расследования обстоятельств организованного большевиками в 1932—1933 годах искусственного голода в Украине. Работа предполагала не только изучение архивных материалов, то есть всевозможных (впрочем, весьма ограниченных в то время) исторических источников, но и опрос живых свидетелей, волею судеб оказавшихся в Америке и Канаде. Можно себе представить весь ужас, который пришлось пережить этим людям и который пришлось сопереживать вместе с рассказчиками американскому исследователю, имевшему до того сугубо теоретические представления о специфике советского коммунизма и большевистской политики по отношению к Украине. Даже если это и совпадение, оно по-своему символично: два украинских исследователя, попытавшихся в разгар перестройки сделать то же самое в Украине (впрочем, без какой-либо поддержки со стороны местного верховного «конгресса»), вскоре умерли друг за другом от разрыва сердца.

Сотни свидетельств, собранных Джеймсом Мейсом и его сотрудниками, составили многотомную Белую книгу о крупнейшем сталинском преступлении в Украине. Выводы комиссии позволили убедительно опровергнуть утверждения советской пропаганды и близких к ней американских ученых-советофилов, на протяжении десятилетий отрицавших сам факт геноцида, его масштабы и ответственность за него советского руководства. Быть может, именно тогда, во время этой нечеловечески жуткой эксгумационной работы, доктор Мейс перешел невидимую, но жестко установленную черту, отделяющую его, «белого» человека, от далеких и мало кому интересных «индейцев».

Вот уже почти десять лет он живет в Киеве, где обзавелся семьей, друзьями и множеством профессиональных и общественных «нагрузок», которые пытается усердно исполнять с американской педантичностью в нашем отнюдь не педантичном обществе. Он редактирует англоязычные версии газеты «День» и журнала «Полiтична думка», преподает (по-украински и по-английски) в Киево-Могилянской академии, пишет научные статьи и блестящие газетные колонки. Он приучился жить скромно, по-нашенски, на одну, как говорится, зарплату (хотя, впрочем, и три-четыре украинские зарплаты — это все равно меньше, чем одна «нормальная», западная); приучился носить в морозы кроликовую шапку-ушанку и хлестать водку straight-up, то есть не разводя никакой американской гадостью вроде тоника или кока-колы.

Но главное: он научился понимать Украину, как мало кто из его соотечественников, да впрочем, и самих украинцев. Он не испытывает никаких иллюзий по отношению к украинской власти и созданной ею системе, он весьма критичен в своих статьях, но в то же время — очень деликатен в формулировках и осторожен в прогнозах. Он знает, что и сколько пришлось пережить этому обществу, и понимает, что для излечения глубочайших психических травм и социальных неврозов нужно время, терпение и все еще отсутствующее в Украине компетентное врачевание. Сталинизм осуществил в стране своеобразный антиотбор, негативную селекцию: выжили отнюдь не самые лучшие, честные, трудолюбивые, смелые, инициативные. Скорее наоборот: все мы — наследники далеко не самого лучшего генетического материала. Не осознав этого, мы вряд ли исцелимся.

...Как-то в конце 1992 года мы мчались с Джимом поздней ночью по пустынной автостраде из Чикаго в Урбану-Шампейн, где он в то время работал в Иллинойском университете. Болтали о разном, соскальзывая с англо-украинского суржика на украинско-английский и обратно. И вдруг я узнал, что среди предков Джима не было никаких украинцев, никаких славян. Но зато — зато! — была прабабушка-индианка!

«Dancing with wolves!» — сказал я, имея в виду его странные украиноведческие наклонности.

Мы засмеялись. Мы еще не подозревали тогда, что его забавное хобби может вдруг стать смыслом большой и по-своему замечательной жизни.