— Виктор Анатольевич, а вы, вообще-то, чем сейчас занимаетесь?

— Руководство телеканала ведет переговоры по поводу команды, с которой мы пойдем на конкурс бороться за искомую частоту. Это тяжелый переговорный процесс, в ходе которого нам приходится идти на компромиссы, просто для того, чтобы остаться в живых. Что касается меня лично, то я потихонечку коплю силы для нового проекта. И в поисках людей, которые его бы профинансировали, принимаю участие. Как только будет дана отмашка и станет ясно, что мы вновь в эфире, мы приступим к реализации этого проекта.

— Вы уверены в подобном варианте развития событий?

— Я надеюсь.

— В России многие утверждают, что идет борьба Путина с неугодными олигархами, вы же уверены, что это борьба со свободой слова... Когда вы переходили на ТВ-6, то искренне полагали, что сможете долго проработать на этом канале?

— Жизнь научила нас ничего не загадывать заранее. Выбора у нас все равно нет. Мы поставлены в условия, в чем-то очень тяжелые, а в чем-то и простые. Ситуация с НТВ сложилась так, что долго раздумывать нам не пришлось. Я имею в виду не тех людей, для которых первичен вопрос трудоустройства и «свечения физиономии» на федеральном канале, а тех, у кого иные ценности и жизненные устремления. Для нас выбора не было. Мы пришли на ТВ-6 не потому, что там лучше, а потому, что это был единственный вариант. Сейчас, когда прекращено вещание и на этом канале, у нас небольшой спектр возможностей. Есть, конечно, выход — вообще уйти из российского эфира и попробовать работать за рубежом. Но для нас первично то, что происходит в России, мы хотим донести до людей этой страны свои ценности, свои взгляды. Мы попытаемся остаться на российском ТВ, а насколько это удастся, не нам гадать.

— Власть пытается перевести дискуссию с вашей командой в экономическую плоскость. Вы, наверное, помните, что во время скандала с НТВ были опубликованы списки ссуд, полученных сотрудниками канала и не возвращенных ими. В связи с этим позвольте поинтересоваться: а не лучше ли вам было бы бороться за свободу слова «в белых одеждах»?

— Мысль о том, что за свободу слова необходимо бороться «в белых одеждах», наиболее активно в России продвигают те, кто по уши в дерьме... За свободу слова надо бороться в любых одеждах! Что же касается рассекречивания наших зарплат и ссуд, это — грязная акция ФСБ, и в любой цивилизованной стране те, кто это сделали, были бы давно уволены с работы, а то и посажены в тюрьму. Наши кредиты и зарплаты — такое же личное дело, как наша жизнь вне работы. Эта публикация представляет собой вторжение в личную жизнь в целях дискредитации сотрудников. Кстати, попытка эта весьма успешная, потому что мы живем в люмпенском, по сию пору, государстве, в котором зарплата, скажем, в 10 тысяч долларов, порочит ее обладателя. Мы живем, увы, среди «шариковых»... Никого ведь не смущает зарплата Ларри Кинга, хотя я не уверен, что он ведущий более высокого класса, чем, скажем, Светлана Сорокина.

— Если вернуться к популярной версии о борьбе Владимира Путина с неугодными олигархами, то у одного опального — фамилия Гусинский, у другого — Березовский, у третьего — Голдовский, а, скажем, воротила Потанин никого не интересует. Невольно возникает вопрос...

— Я думаю, что акцентировать на этом внимание не стоит даже в Израиле, потому что среди «угодных» олигархов до сих пор остаются Фридман, Абрамович, да и другие. Эту тему лучше вообще не поднимать. А то, не дай Бог, это обсуждение выйдет на высокий уровень, и там задумаются, почему это у нас на три олигарха два еврея. Идет борьба за собственность, идет ее передел.

— Ну, это в традициях страны...

— Совершенно верно, так что не надо ставить вопрос в национальной плоскости. Это, во-первых, неверно, а, во-вторых, очень опасно.

— Виктор Анатольевич, вы — писатель, журналист, телеведущий, вам не кажется, что вы стали еще и политиком?

— Нет. Я не действующее лицо в политике, меня интересует социология. Я надеюсь, что то, что я говорю, каким-то образом, пусть и не очень сильно, но влияет на общественное мнение. При этом я имею в виду не только себя, но и всю нашу команду. Меня интересует общество, а не депутатство или губернаторство. Я не субъект политики, я — ее объект. Она на меня воздействует.

— На ваш взгляд, можно ли сегодня запретить свободу слова, вернувшись, скажем, к брежневской модели общества?

— Нет, сейчас это уже не получится. Напомню, что и при Леониде Ильиче в открытую слушали «вражьи голоса», большими порциями провозили «тамиздат» из-за границы, ну а с появлением Интернета работа контролирующих органов стала просто невыполнимой. В ближайшее время придет цифровое телевидение, и вряд ли у людей начнут отбирать антенны-тарелки. Но тенденция к запрету свободы слова все же наблюдается. Мы будем сопротивляться этому, считаем это своей обязанностью перед народом.

— А вы не рассматриваете такой вариант развития событий, при котором полковник КГБ Владимир Путин начнет избавляться от своих оппонентов привычным способом, то есть будет просто отправлять их в лагеря?

— Ничего нельзя исключать. В том, что это никак не противоречит его внутренним установкам, я абсолютно убежден. А дальше вопрос только в том, что позволим ему мы и что позволит народ.

— Вы полагаете, что вы можете что-то ему не позволить?

— Вы меня лично имеете в виду?

— Разумеется, не вас, а демократическую российскую общественность, представителем которой вы являетесь.

— Вот если говорить об обществе, это самый тяжелый вопрос. Гражданского общества, в полном смысле слова, у нас нет. У нас есть, извините за выражение, электорат, который раз в четыре года используют и после этого больше не беспокоят. Я не Глоба, я не могу предсказывать, как дело будет дальше развиваться, могу только сказать, что бороться надо, кричать, сопротивляться, не позволять, защищать каждый клочок свободы. Если мы просто расслабимся и скажем: «Так тому и быть», то будем отброшены очень далеко назад. Вопрос в том, какими мы будем, когда народ начнет тошнить от единомыслия. Некоторое время назад его начало колотить от российского понимания демократии — «хватай, что можешь, и уноси». Вот от такой демократии народ затошнило, и ему захотелось твердой руки. А придет время, и людям уже не захочется диктатуры. Так вот, весь вопрос в том, какими мы будем к этому моменту. Сейчас мы проиграли, это надо признать. Наш проигрыш, их победа — это все понятия временные.

— Вы пробовали как-то объяснить для самого себя, почему российская демократическая интеллигенция делает такие неуклюжие реверансы перед президентом? Недавно Путин лично отстранял от должности председателя комиссии по помилованию Анатолия Приставкина. В ответ на это известие Анатолий Игнатьевич, честнейший, порядочнейший человек, как мне всегда казалось, не ведающий страха, вытащил из портфеля несколько томов своих произведений, подарил президенту и, выйдя из кабинета, проникновенным голосом сказал журналистам: «Какой у него усталый вид, какие усталые глаза! Он так много работает!».

— Давайте не будем говорить о личностях. Их, вы совершенно правы, слишком много... А Приставкин, я думаю, ничего и не боится. Я уверен, что в его словах была ирония, а если президент прочтет произведения Анатолия Игнатьевича, это пойдет на пользу стране. Если Путин прочтет повесть «Ночевала тучка золотая», может быть, он что-нибудь поймет. Хотя, я думаю, что поезд уже ушел...

— Недавно вышел юбилейный, 200-й номер «СН»...

— Поздравляю побратимов и желаю им успехов! Я постоянный автор «МН», следовательно, имею право называть себя другом «Столички». Всегда к услугам редакции.