Приближается столетний юбилей большевизма. Чисто «лингвистически» последний возникает на исходе брюссельского лета 1903 года, в спорах «общепартийного» съезда российских социал-демократов между его «большинством» и «меньшинством». Но и того ранее, в конце 1901-го, появляется псевдоним «Ленин», с которым затем постоянно отождествляется сам феномен большевизма.

Рождение его едва ли было замечено в тогдашнем мире. За вычетом какой-то горстки марксистских и немарксистких публицистов. После 1905 года великий германский социолог Маркс Вебер в одной брошюре упомянул о «ленинской группе» в революции. Но в общем о большевиках именно упоминают. Не больше. Иногда, как Бердяев, с раздражением. Но, главным образом, о них говорят вскользь, мимоходом. Как о некоем радикальном, но не более чем «кружковом» явлении русского революционного подполья той поры.

Эпоха предпочитала термины «социал-демократия» и «социал-демократический» вообще. Без разделения на большевиков и меньшевиков. Скажем, где-то в начале 1910-го писатель Бунин говорил своим одесским интервьюерам: по своим взглядам я, скорее всего, социал-демократ. Журнал «Современный мир», издававшийся в Петербурге в последнее предреволюционное десятилетие (как раз меньшевиками), и весьма усиленно печатавший того же Бунина, термин «большевик» употребил, кажется, один-единственный раз. Совсем уж мимоходом. В одном проходном рассказце.

Тогда же наш земляк Эренбург, исключенный из шестого класса гимназии за участие в большевистском кружке своего однокашника Николая Бухарина, а затем в парижской эмиграции вдруг превратившийся в эстета-католика, начал издавать там бойкий журнальчик — с резкими выпадами против Ленина и его немногих тогда единомышленников. Как против крошечной и политически бесперспективной секты в той эмиграции.

Словом, когда Ленин возвращался в апреле 1917-го в Петроград, то «большинство» там спрашивало друг друга: а кто это такой? И кто такие большевики?

К концу того года ни в Питере, ни во всем остальном мире уже никто таких вопросов, понятно, не задавал...

В дореволюционной истории большевизма поражает его совершенно маргинальные характер и место. Бряцало и гремело тогда совсем другое... Большевизм в те годы пребывал в некоем политическом гетто. А в 1917-м он вдруг предстал, по слову Марины Цветаевой, — «посредине мира».

Уходил он оттуда долго и тяжко. На протяжении целого столетия. Сначала «лингвистически». Так, на закате сталинской эпохи термин начинают теснить и вытеснять. Но еще покойный Виктор Астафьев успел назвать Бориса Ельцина: «Наш президент, расстрига-большевик».

Присутствие большевизма во всем объеме XX века, несомненно, связано с духовной структурой этого столетия, жаждущего переменить саму участь человека.

Великий католический теолог Романо Гвардини назвал XX век «концом Нового времени». Времени нескончаемых обновлений и новшеств, берущих начало в эпоху Ренессанса. Возникает гигантская цивилизация — модерн. Сплошь состоящая из тех новшеств.

А в конце XIX столетия к людям того времени внезапно приходит сознание того, что тяжесть человеческого существования не только не умалилась, но катастрофически возросла. Это — как бы общее место всех тогдашних эстетик, философий, мировоззренческих и других доктрин. Самой стилистики тогдашней литературы.

Мировая жизнь всех широт, уровней, проявлений — бесконечно тяжела. Текущая история и политика, повсеместно устремленные к мировому военному конфликту, только добавляют тяжести. Культура, окрашенная в меланхолические, а то и вовсе в черные цвета. Лирическая поэзия и музыка с замечательной последовательностью запечатлевают это состояние.

И тогда, со всей непреложностью диалектики, и должен был возникнуть альтернативный проект радикального переустройства мира.

Большевизм возникает на краю европейского социализма, тогда все еще раздраженного, но в общем уже вполне умеренного. Но происходит он из самого центра специфически русских крайностей. Вплоть до того, что в «Бесах» Достоевского зовется «административным восторгом».

Сотни лет вызревал проект совершенного освобождения человека от неимоверной тяжести бытия. Сухо, без какого-либо идеализма и утопизма, предлагается немедленная и повсеместная свобода.

Самое замечательное в ней — рабоче-пролетарские основа и ориентация. Большевизм — метафизический, в сущности, проект, обещающий миру все. Человечество еще не знало столь радикальных по своему характеру и масштабу обещаний. И к тому же в таком подчеркнуто сухом, деловом, «материалистическом» тоне. Когда и где уходит поезд в обетованное будущее? Здесь и теперь. Сию минуту. А вот и паровоз того состава. Всемирный пролетариат. Но если столь радикальны цели, то ведь и средства должны быть — столь же радикальны?

Итак, планетарный резонанс большевизма в общем понятен. Когда ужас цивилизации, уничтожающей самое себя в мировой войне, предстал особенно устрашающе, большевистская альтернатива и той цивилизации, и той войне ворвалась в мировую историю.

И вот тогда-то и началась трагедия самого большевизма. Ни одного из своих обещаний он так и не выполнил. Вещество мира упрямо сопротивлялось его тотальной свирепой переделке. Большевизм, несомненно, повернул мир вокруг его оси. Но его гипотетическое будущее так и осталось недосягаемым. А вот сами средства — остались в истории. Появился класс подлых профессионалов и пользователей тех средств. Полицейско-чиновничье-бюрократический корпус, перед которым совершенно померкли все предшествующие «административные восторги» мировой истории. От деспотических государств древности до патриархальной тирании каких-нибудь Романовых. Более того, большевизм впитывал в себя весь предшествующий насильственный спектр истории. Скажем, параноидальная жестокость древних кхмерских государств, воспроизведенная последним в мире «абсолютным» большевистским экспериментом — «красными» кхмерами.

Словом, упомянутый проект закончился морями и океанами крови. История не подчинилась большевизму. Но зато она безмерно от него претерпела. Следствия — очевидны.

Как же должно поступить с теми целями и средствами? Прежде всего — помнить страшную статистику. Иначе: «Не оглядывайся, Эвридика, за тобою пройденный ад. Не оглядывайся, Эвридика. Не оглядывайся. Не огляд...».